Даты связанные с походом батыя на русь

- История Венгрии. Тысячелетие в центре Европы (пер. В. Т. Олейник) (а.с. Национальная история) 8973K, 863с. (скачать fb2) - Ласло Контлер

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:

Цвет фона черный светло-черный бежевый бежевый 2 зеленый желтый синий серый красный белый Цвет шрифта белый зеленый желтый синий темно-синий серый светло-серый красный черный Размер шрифта 12px 14px 16px 18px 20px 22px 24px Насыщенность шрифта жирный Ширина текста 400px 500px 600px 700px 800px 900px 1000px


Ласло Контлер ИСТОРИЯ ВЕНГРИИ ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ В ЦЕНТРЕ ЕВРОПЫ
László Kontler A HISTORY OF HUNGARY: MILLENNIUM IN CENTRAL EUROPE 1999


К русскому читателю

На страницах этой книги Россия не часто упоминается в положительном свете, особенно в связи с Венгрией. Хотя первым эпизодом в истории отношений наших стран явился радушный прием, оказанный в XI в. изгнанному венгерскому герцогу Эндре (позднее королю Эндре I) при дворе киевского князя, впоследствии они были омрачены династической враждой за региональную гегемонию до тех пор, пока ужасное вторжение монголов не покончило с первым русским государством. С тех пор Россия оказалась отрезанной от Запада на многие века, а когда она возродилась уже в виде Московии и постепенно восстановила связи с Центральной Европой, ее отношения с Венгрией не могли более строиться на равноправной основе. Тем не менее, в начале XVIII в. князь Ференц Ракоци добивался от Петра Великого поддержки Венгрии в ее стремлении к независимости от Габсбургов. С тех пор от России во многом стало зависеть равновесие в Европе, а Венгрия — младший, хотя и весьма важный партнер Габсбургской монархии — была то соперником, то союзником России, и этот статус сохранялся на протяжении двух столетий. Распад Габсбургской империи в конце Первой мировой войны, расчленение исторически целостной территории Венгрии, последующие бесплодные попытки страны обрести новое лицо, а также ее вовлеченность сначала в германскую, а затем в советскую сферу интересов — все это сделало еще более непредсказуемыми отношения между Венгрией и Россией. В результате на протяжении последних двух веков с учетом сложившихся обстоятельств Россия по преимуществу рассматривалась венгерской общественностью то в качестве мощного патрона малых славянских стран в Карпатах, вплоть до 1918 г. считавшихся угрозой целостности Венгрии, то как страна, препятствующая стремлению Венгрии к свободе, независимости и модернизации (как в 1849 г.), то как родина чуждого идеологического режима и новой имперской системы, навязанной Венгрии (пусть и при активном содействии изнутри) и жестоко подавившей героическую попытку ее сбросить (как в 1956 г.). В свою очередь, русские на протяжении истории рассматривали Венгрию — впрочем, должен признать, что здесь мое мнение не столь компетентно — как жестокого угнетателя славянских протеже России и нарушителя статус-кво, основанного на поддержании (квази) имперского международного порядка (как в 1849 и 1956 гг.).

Вероятно, эта оценка слишком пессимистична. Можно привести примеры успешного культурного, экономического и политического обмена между Венгрией и Россией, не вписывающиеся в общую картину недоверия и враждебности. Однако если мои суждения соответствуют действительности (а я думаю, что, в целом, так оно и есть), то можно ли надеяться, что в ближайшем или отдаленном будущем наши отношения изменятся? И нужно ли, чтобы они изменились?

На оба эти вопроса я отвечу безусловным «нет», причем второй ответ в какой-то степени сгладит мрачные последствия первого. Стереотипы, о которых я говорил выше, крайне устойчивы, чтобы их рассеять, и не в малой степени из-за того, что они, как правило, недалеки от истины. Однако всегда было и будет очень трудно, если вообще возможно, установить точное мерило истины; именно поэтому убедить тех, кто оспаривает наши утверждения, может оказаться делом безнадежным. Но если убеждение невозможно, то достижение понимания — дело намного более перспективное. В разумных пределах мы должны быть готовы не ликвидировать, а примирить различия в отношениях и мнениях. Живя в мире, где соперничают друг с другом абсолютно разные системы ценностей, мы, видимо, будем вынуждены смириться с тем, что противоречия неразрешимы, и надо научиться жить с ними. Этот весьма современный подход имеет прямое отношение к связям между такими довольно близкими соседями, как Россия и Венгрия.

Позвольте привести пример, не относящийся прямо к сложившемуся характеру российско-венгерских отношений, о чем только что шла речь, но который, по-моему, одного плана и уместен в качестве параллели. Отвечая на вопрос о наиболее чтимом национальном празднике, большинство венгров, прежде всего, называют 20 августа — день Св. Иштвана, ассоциируемый с основанием средневекового Венгерского королевства, и лишь потом упоминают 15 марта (1848) и 23 октября (1956). Почему? Ведь заслуги короля Иштвана сопряжены с множеством кровопролитных событий и напоминают о полном раздоров периоде венгерской истории, в то время как две другие даты (по крайней мере, в принципе) говорят о социальной солидарности и воссоздании Венгрии как единого общества, устремленного к идеалам, актуальным и в начале третьего тысячелетия. Однако, с точки зрения последствий, между этими тремя событиями — пропасть: первое увенчалось успехом, второе и третье закончились провалом; а поскольку трудно ожидать от страны, на протяжении большей части новой истории считавшей себя ее жертвой, увековечения памяти о провале, граждане отдали предпочтение событию, напоминающему о мощи, величии и славе. Это прекрасно вписывается в психологию (сравнительно) «малой нации», самосознание которой после трех поколений, переживших утрату исторических территорий, в значительной степени по-прежнему соответствует самосознанию «великой» страны.

Нам совсем не обязательно этим упиваться, и мы, возможно, даже хотели бы изменить такое положение дел. Разумеется, это один из аспектов понимания исторического процесса в современной Венгрии — аспект, изменения которого я бы очень желал. Но чтобы изменить его, надо, прежде всего, в нем разобраться — и в Венгрии, и там, где венгерская история что-то значит. Именно в надежде внести скромный вклад во взаимопонимание я осторожно рекомендую эту книгу российскому читателю и выражаю благодарность Издательству «Весь Мир» за помощь, оказанную в осуществлении моего намерения.


Будапешт, июнь 2002 г.

Ласло Контлер

Предисловие

Эта книга была написана по заказу издательства «Атлантис». Она рассчитана на зарубежных читателей, интересующихся историей Венгрии, но не являющихся профессиональными историками. Не обладая специальными знаниями, читатель, тем не менее, должен быть человеком образованным и современно мыслящим. Книга адресована, в первую очередь, тем, кто уже бывал в Венгрии или собирается ее посетить и хотел бы больше узнать о ней, понять своеобразие ее культуры глубже, чем это можно сделать с помощью разного рода туристических справочников и путеводителей. Определенный интерес книга может представлять и для иностранных студентов, которые учатся в венгерских высших учебных заведениях различного профиля, а также для аспирантов, изучающих историю Венгрии и Центральной Европы.

Большинство людей, как правило, видят историю Венгрии сквозь призму устоявшихся стереотипов. Даже те, кто не сводит национальное своеобразие Венгрии к примитивной экзотике (чикош, гуляш, пуста, цыганская музыка и т. д.), не могут преодолеть упрощенные представления, которые — не без помощи самих венгров — господствуют в общественном сознании европейцев и американцев. Мысль о былом величии Венгрии, игравшей заметную роль в Центральной и Восточной Европе, но постепенно утратившей свои земли и военно-политическое влияние в регионе со всеми вытекающими отсюда последствиями, невольно приводит к чрезмерно эмоциональным и вместе с тем упрощенным оценкам истинной роли страны в европейской истории. Образ нации, изо всех сил стремящейся (что, быть может, само по себе и похвально) вырваться чуть ли не из варварского состояния, влиться в цивилизованную Европу; образ «маленькой нации», бесстрашно противостоящей всем невзгодам и пытающейся во что бы то ни стало сохранить себя «между варварами»; концепция «орды угнетателей, постепенно выродившейся в нацию бунтарей», а также целый ряд других сходных стереотипов обусловливают полемический аспект книги. Одни заблуждения автор стремился развенчать, другие — проанализировать, поскольку многие из них содержат в себе рациональное зерно, так или иначе отражая реальность.

Чтобы книга легко читалась, она должна быть интересной. Однако мыслящая аудитория, на которую рассчитана наша книга, не сможет удовлетвориться чисто иллюстративной исторической беллетристикой. Нашим читателям необходима аналитическая работа ума. Им нравится, когда ход повествования позволяет думать, выстраивать закономерности, видеть «структурный характер» исторического развития (процессы становления социальной иерархии, образования классов и социальных слоев, формирования религиозных и политических идей, развития материальной и духовной культуры, создания политических и юридических институтов и норм, способов производства, системы распределения и потребления и т. д.). Я предпочел идти от (предположительно) более известного к менее известному, обращаясь там, где это необходимо, к истории Запада со времен империи Карла Великого до образования объединенной Европы. При этом я старался избежать тематической организации материала, свойственной многим историческим исследованиям, когда текст четко делится на главы о политике, об экономике, о культуре и пр. Напротив, я пытался связать все это воедино, свободно переходя от одной темы к другой в любом разделе. Хочется надеяться, что в результате получился не некий хаотический калейдоскоп событий и фактов, а многоплановое, объемное изображение национальной истории как единого процесса, несмотря на все присущие ему противоречия и разрывы. Издание снабжено указателями имен и географических названий.

Эта книга — первая в таком роде из всего написанного в Венгрии после событий 1989 г. Большая часть исторических исследований, перед достоинствами которых автор искренне преклоняется, давно уже не переиздавалась либо была написана в совершенно ином ключе. Я начал работу над книгой в августе 1998 г. и закончил ее (за исключением Эпилога, который был обновлен осенью 2001 г.) в июле 1999-го, однако основной материал для книги восходит к курсу лекций по истории Венгрии и Центральной Европы, которые я читал в 1985–95 гг. иностранным студентам в Будапеште, а также в Соединенных Штатах Америки. Я начинал преподавательскую деятельность в качестве помощника ныне покойного Петера Ханака, обучавшего меня сложному искусству «контурного», подготовительного обучения людей, не имеющих ни малейшего представления о предмете. Я надеюсь, что его уроки и мастерство не пропали бесследно и книга, хоть в какой-то мере, передаст то глубокое впечатление, какое производила на меня вдохновенная личность моего учителя. Как, впрочем, и те чувства, которые я питаю к Еве X. Балаж — женщине, с симпатией и бесконечным терпением помогавшей мне на протяжении всего пути моего становления как историка. Я чрезвычайно ей благодарен. Я признателен также Андрашу Герё, Йожефу Ласловски, Ласло Петеру и Яношу Поору, которые внесли ценные поправки в мою рукопись, а также Стефану Халиковски-Смиту, редактору, который «шлифовал» мой английский. Эта задача оказалась весьма сложной, и поэтому все оставшиеся неточности и шероховатости целиком и полностью лежат на совести автора.

Особую благодарность мне хотелось бы принести директору издательства «Атлантис» Тамашу Миклошу, уговорившему меня написать эту книгу и никогда не терявшему веру в то, что работа над ней будет успешно завершена. Если я и сумел приблизиться к существу предмета книги, то в огромной степени благодаря замечательной по своему культурному многообразию среде Центральноевропейского университета, в котором я работал последние десять лет. Я с глубокой признательностью вспоминаю всех своих друзей и коллег из Эдинбургского университета за атмосферу радушия и тактичности, которую они сумели создать для меня и которая позволила мне осуществить задуманное. Не говоря уже о том, что на последней стадии работы я находился у них в качестве стипендиата Фонда Эндрю У. Меллона. И, разумеется, как всегда, я очень благодарен моим близким за их терпение и поддержку в самые мрачные периоды, когда меня одолевали сомнения и даже отчаяние.


Ласло Контлер

Будапешт, октябрь 2001 г.

Введение. Размышления о роли географии в истории

Само название книги показывает, что, по мысли автора, решающим фактором для понимания истории Венгрии является оценка ее местоположения как на физической, так и на политической картах Европы. Именно эта посылка и должна быть обоснована, прежде всего.

В том, что касается физической географии, дело, на первый взгляд, никакой сложности не представляет. Венгрия расположена в географическом центре Европы: она равноудалена от Уральских гор на востоке и Атлантического побережья на западе, от Скандинавского полуострова на севере и островов Эгейского моря на юге. От степей на востоке она отделена горной цепью Карпат, от Средиземноморья — Балканскими горами и Альпами — от Западной Европы. Довольно ровное плато, окаймленное этими горными массивами, на карте выглядит замкнутым пространством, своеобразным с точки зрения как геологической, так и естественно-научной истории. Это пространство, в свою очередь, состоит из самостоятельных регионов: гористая западная часть Венгрии Дунаем отделена от равнинной восточной, которая разрезана пополам рекой Тиса; северная горная часть, Трансильвания и земли к югу от рек Драва и Марош (целиком принадлежавшие Венгрии вплоть до окончания Первой мировой войны). Именно поэтому нет ничего удивительного в том, что один из виднейших историков и культурологов периода между двумя мировыми войнами Енё Чолноки считал, что, если понятие «Центральная Европа» вообще имеет право на существование, то оно может обозначать только территорию, некогда принадлежавшую Королевству Венгрия.

Однако особенности физической географии не имеют ни малейшего значения для историка до тех пор, пока относительно статичные данные не наполнятся динамикой активной жизнедеятельности людей. Без этого представление о Венгрии как части Центральной Европы — столь же пустые и досужие домыслы, как и убеждения древних китайцев о том, что именно они живут в центре мироздания, а также «центристские» представления о себе многих других народов. Именно человеческий потенциал подтверждает или опровергает представления о благоприятности или неблагоприятности какой-либо территории для появления на ней устойчивых государственных образований. Он же составляет основной элемент некой умозрительной «символической» географии, которая, в свою очередь, способна быть как субъективной, пристрастной, политически ангажированной конструкцией, так и объективной, научно обоснованной концепцией, отражающей реальность.

Современная дискуссия по поводу сложного и противоречивого понятия «Центральная Европа» (оно, как правило, используется в отношении всех стран, расположенных между Балтийским морем и Балканами, а также между территориями с германским и русским населением) восходит к относительно поздним выводам «символической» географии. Атласы Центральной Европы были созданы совсем недавно, почти одновременно с процессом уточнения состава включаемых в нее государств, народов и культур. Причем по большей части они составлялись специалистами, не проживавшими в данном регионе. Как отметил Ларри Вульф, только в эпоху Просвещения европейские экономические и культурные центры переместились из Рима, Флоренции и Венеции в Лондон, Париж и Амстердам. Тогда же прежнее разделение Европы на утонченный Юг и варварский Север было переосмыслено и заменено понятием «Западная Европа». Она, разумеется, никак не могла обойтись без своей половины или, скорее, антипода в виде «Восточной Европы», которая и была тут же изобретена самим Западом. В терминах подобной «философской географии», как довольно точно определил ее американский путешественник Джон Ледьярд, «Восток» представлялся однородной массой земель. Прага, расположенная чуть севернее, но все же западнее Вены, равно как и Варшава, Краков, Пресбург (Братислава, Пожонь) и Буда, считались не менее «восточными», чем Санкт-Петербург, Москва или Одесса; Богемия, Польша и Венгрия были такими же «незападными», как и Сибирь. Эта модель со временем стала казаться неопровержимой с научной точки зрения и удобной в политическом плане, и до сих пор она представляется не вполне преодоленной. В этой связи стоит вспомнить понятие «восточные территории», постоянно употреблявшееся Гитлером во время Второй мировой войны, или же сталинский «Восточный блок» в послевоенный период.

Однако в эпоху Просвещения появились и первые научные представления о социальном и историческом в современном понимании. С конца XVIII в. они стимулировали развитие национального самосознания и одновременно становление региональной самобытности в четком противопоставлении ее как Западу, так и Востоку. Тогда политическая карта Европы представляла собой сложную комбинацию из государств трех типов внутреннего устройства. На западе и севере континента это были могущественные монархии: Британия, Испания, Франция и Швеция, которым уже в тот ранний период Новой истории удалось завершить процесс своего территориального объединения, создав «исторические прецеденты» возможности существования больших национальных государств (при этом региональный или этнический сепаратизм в них, конечно же, не был преодолен окончательно; он существует и в наши дни, когда начались процессы объединения народов в рамках всего континента). По соседству с монархиями Западной Европы два народа (итальянцы и немцы) создали в первом случае десятки, а во втором — сотни самостоятельных государственных образований. Их даты объединение и стало главной задачей следующего, XIX, столетия. На востоке эти политические конгломераты граничили с многонациональными государствами, управляемыми либо иностранными династиями, либо собственными т. н. интернациональными элитами. Под властью таких правителей находилось великое множество более или менее многочисленных этнических групп, социально-экономическая отсталость которых становилась все более заметной по мере продвижения на восток и юго-восток: империя Габсбургов, Российская и Османская империи.

С этнической точки зрения интересующий нас регион может быть определен как территория, вклинившаяся между Германией и Россией и заселенная относительно малочисленными народами. Поэтому здесь процессы индустриализации, развития гражданского самосознания, политической независимости и капиталистического способа производства были неразрывно связаны с борьбой за национальное самоопределение. Эти же процессы послужили причиной войны за независимость Греции, освободительных движений в Венгрии и Польше. Они же предопределили превращение империи Габсбургов в Австро-Венгерскую монархию и создание нескольких национальных государств на Балканах. Однако эти глобальные процессы имели также альтернативное освещение. Многие местные общественные и политические деятели, идеологи и практики, понимали, что «лоскутный» характер зон проживания тех или иных народов и этносов, прежде всего, в Габсбургской империи, делает невозможным (либо могущим вызвать кровопролитные столкновения) обре тение каждым из них политической независимости и национальной государственности. Поэтому, полагали они, эти малые народы и этносы обречены, несмотря на свою извечную вражду и соперничество, находить возможности сосуществования и взаимопонимания, хотя бы в рамках конфедерации. Эти идеи кажутся утопичными, умозрительными, что, вообще говоря, присуще верным идеям, часто встречаемым в штыки, однако многим они уже в давние времена представлялись убедительными и отвечающими их интересам.

Чешский историк Франтишек Палацкий, словенский — Матия Каушич, польский аристократ Адам Чарторыский, венгерские политические деятели Лайош Кошут и Йожеф Этвёш, румынский революционер Николае Бэлческу, а также его земляк Аурел Попович (и это далеко не все) отстаивали в XIX в. идею сотрудничества и конфедерации. Продолжала она волновать умы и в XX в., после Парижской мирной конференции 1919–20 гг. и окончания Второй мировой войны. Большинство проектов центральноевропейского братства и федерации создавались на базе идеи политической целесообразности, нынешней raison d'état,[2] на признании того факта, что малые народы региона не могут каждый сам по себе создать жизнеспособные государства, особенно перед лицом постоянной угрозы, которая таится для них в соседстве могущественных держав. Однако опыт прошлой жизни в наднациональном государстве дискредитировал саму идею федерации в любом ее виде, и после Первой мировой войны торжество принципа национального самоопределения предрешило судьбы бывших империй. Прежде, чем какие-либо центростремительные силы сумели бы нейтрализовать центробежность, присущую любому национальному движению, им стали настойчиво навязывать извне концепции региональной тождественности и специфики, учитывающие политические интересы соседей-сверхдержав и оснащенные всеми атрибутами социально-экономических, исторических и геополитических доктрин. Теория Фридриха Науманна о том, что Центральная Европа для Германии является естественной зоной ее влияния (как это было с Австро-Венгрией), получила особую популярность в годы Первой мировой войны. Однако спустя несколько десятилетий она неожиданно подлила масла в огонь, раздув в регионе костер нацистского экспансионизма, из-за чего после 1945 г. эту концепцию предали анафеме, а на смену ей пришло понятие «Восточная Европа», укоренившееся в политическом словаре периода «холодной войны». Понятие это, во-первых, фиксировало идею о советском господстве в Восточном блоке, а во-вторых, пропагандировало мысль о том, что все земли восточнее Эльбы — от Балтийского моря до Балканских гор — обладают территориальным единством, а с точки зрения социального устройства родственны всем прочим владениям «старшего брата».

Подобная проекция послевоенной реальности на прошлое региона была подвергнута весьма осторожному критическому анализу в 1960-х гг. со стороны писателей и ученых стран Восточной Европы. В 1970-х гг. эта критика стала более откровенной и смелой, а в 1980-х дискуссии о судьбе Центральной Европы определяли ее интеллектуальную жизнь. Они развертывались не только в Берлине или в Вене, но и в Праге, Варшаве и Будапеште. Понятно, что в основном эта полемика велась в условиях андеграунда, время от времени, прежде всего, в Венгрии, прорываясь в сферу полуофициальной идеологии и культуры. Чешский писатель Милан Кундера опубликовал книгу «Трагедия Центральной Европы» — «западную» по своей культурной сущности и «восточную» по политической принадлежности — и, таким образом, «похищенную» у Запада. Близкие идеи исповедовал и венгр Дьёрдь Конрад, назвавший «историческим несчастьем» то, что тысячу лет тому назад проживавшие в регионе народы не сумели прочно встать на западный путь исторического развития. Венгерский историк Енё Сюч в эссе «Три исторических региона Европы» проанализировал специфические «исторические структуры» Польши, Чехии и Венгрии с большей научной тщательностью и глубиной, чем Кундера, но на основе тех же культурных традиций, мироощущения и типов национального самовыражения. Сюч пришел к выводу, что с момента своего формирования на восточных окраинах Западной Европы все эти государства оказались в весьма сходных обстоятельствах: они стали частью Европы позднее своих западных соседей и поэтому несколько отставали в экономическом и социально-политическом развитии, но в борьбе за выживание постоянно пытались догнать Запад, стать равноправной и равноценной его частью. Далеко не всё и не всегда им в данном отношении удавалось, и поэтому — по западным меркам — они до сих пор кажутся недостаточно развитыми, не полностью сформировавшимися. Тем не менее, при сравнении со своими восточными (и юго-восточными) соседями Центральная Европа обнаруживает качественное, так сказать, кровное, родство с цивилизацией Запада. Список авторов, развивавших эту тему, практически бесконечен; и, пожалуй, без всякого преувеличения можно сказать, что полемика о судьбе и специфике Центральной Европы самым серьезным образом способствовала созданию той интеллектуальной атмосферы, без которой были бы немыслимы события 1989 г.

Следовательно, литературный и научный интерес к истории Центральной Европы в то время был актуален, что, в свою очередь, предопределило серьезность его политического резонанса. Отнюдь не случайным представляется тот факт, что столь существенное место в дискуссии о Центральной Европе было уделено именно проблеме исторической (в нашей терминологии — «символической») географии. Он может быть прояснен ссылкой на аналогичную ситуацию с пограничными землями на севере и северо-западе Франции. Часть этих земель и народов — валлоны и фламандцы — примкнули к Бельгии, а жители Эльзаса и Лотарингии стали полноправными французскими подданными. И хотя все эти малые этносы ревностно сохраняют свою национальную самобытность вплоть до наших дней, ни в одну, даже самую горячую, голову, насколько нам известно, не пришла идея восстановить их былую территориально-историческую целостность, объявив эти земли, например, «Центральной Западной Европой» (в противовес «Центральной Восточной Европе»). Конечно, пограничные земли, расположенные между Францией и Германией, в течение почти всей своей истории являли собой яблоко раздора для претендовавших на них держав, однако никаких препятствий для их идентификации с точки зрения «символической» географии никогда не возникало. И поэтому не было никакой надобности создавать для них некую специальную «общую судьбу», сплетать их узами особой дружбы, любви или ненависти, как это сплошь и рядом делается в текстах пророков «Центральной Европы».

Однако в общем, на мой взгляд, историк может оперировать понятием «Центральная Европа». Для этого имеются два основания, ради экономии места определяемые нами как «минимальное» и «максимальное». Понятие «Центральная Европа» имеет право на существование хотя бы в виде пророчества или предсказания, способных стать реальностью. В данном случае это понятие как минимум является ключевым для выражения мироощущения народов, живущих на окраине западного мира. В разные периоды истории оно реализовывалось у них по-разному: иногда они реально ощущали свою потенциальную принадлежность к Западу, иногда это было лишь желание приобщиться к нему, принять западные ценности и воспроизвести западные социальные институты: классовую структуру, гражданские объединения и союзы, религиозные и политические идеи, материальную и духовную культуру, правовые и политические отношения, обычаи и образ жизни. Причем если вплоть до начала XIX в. подобные устремления носили случайный, спорадический характер, то затем они стали более частыми и систематическими. В зависимости от конкретной исторической ситуации эти устремления не всегда воспринимались с оптимизмом. Иногда они вызывали горькую иронию или обиду. В целом, однако, нельзя отрицать того, что центральная часть Европейского континента даже по своему общественному устройству была и остается неотъемлемой частью европейской культуры. Ее фундаментальные исторические структуры родственны Западной Европе. С другой стороны, верно и то, что Центральная Европа не может быть отождествлена с Западом. Они во многом отличаются друг от друга, и поэтому резкое противопоставление Центральной Европы ее восточным и юго-восточным соседям также необоснованно. Это результат предубеждений, страхов, ненависти и презрительного высокомерия, в чистом виде воспроизводящих типично европоцентристскую доктрину, в соответствии с которой каждая западная нация относится к своим восточным соседям как к еще «недостаточно европеизированным», в определенном отношении более отсталым, чем она сама. Об этом же свидетельствует высказанное предположительно в 1830-х гг. австрийским канцлером Меттернихом суждение: «Азия начинается сразу за городскими воротами Вены». Такова сила предрассудков, и в результате сторонники концепции Центральной Европы подчас вынуждены прибегать к прямолинейным доводам, сколь бы тонкими и даже строго научными ни были их собственные.

Впрочем, мы убеждены, что, по большому счету, все это не столь важно. Концепцию Центральной Европы и то, как в соответствии с ней рассматриваются составляющие этот регион территории и государства, можно отнести к положительным факторам, если воспринимать их не с исторической позиции, а лишь как умозрительную конструкцию, как идею, отражающую самосознание современных центральноевропейских народов. С коллективной памятью должен считаться даже историк, ибо, в определенной мере, именно ею формируется та самая история, которую он призван профессионально исследовать. Нельзя игнорировать различий между культурами: одни из них стремятся догнать страны Запада и интегрироваться с ними, тогда как другие опираются на достаточно мощную традицию отрицания западных ценностей в целом. Концепция Центральной Европы отражает «западный европеизм» как общепринятый и принимаемый ориентир на Запад с одновременным признанием собственной отсталости. По своей идейной сущности эта концепция направлена против антизападничества как течения общественной мысли, получившего широкое распространение в России в XIX в. (славянофилы с особой яростью боролись с «западниками», прежде всего, с европейским индивидуализмом, ассоциировавшимся с Англией и, как ни странно, с Австро-Венгрией). Историософская мысль того же периода подарила миру «евразийскую теорию», до сих пор не утратившую своего значения. Согласно этой теории, Россия является антизападной цивилизацией.

«Центральная Европа» как идея не гарантирует, однако, того, что ее сторонники не будут использовать ее в качестве доказательства региональной исключительности, как это делал Кундера, отвергая все связи с Россией. Это крайность, и она, по мнению многих, абсурдна, поскольку не следует забывать, что Россия, помимо всего прочего, дала нам Достоевского (несомненно, одного из этих неевропейских bêtes noires,[3] по классификации Кундеры), Кандинского, Стравинского и др. Тем не менее, стремление видеть различия между «историческими регионами» Европы имеет под собой определенную почву. Об этом свидетельствуют социологические исследования, проведенные европейскими учеными с целью выявить, насколько население разных регионов континента осознает себя «европейцами». Самой высокой степенью «континентального сознания» обладают народы Центральной Европы. На Западе принадлежность к Европе ощущается значительно слабее, без всякого пафоса, а в России она практически отсутствует. Казалось бы, сторонники концепции Центральной Европы должны ликовать, но события после 1989 г. показали, что те попались на свою же удочку: им оставалось лишь с отчаянием наблюдать, как эти страны, даже не помышляя ни о региональной интеграции, ни о создании собственных межгосударственных институтов или заключении взаимных соглашений, поодиночке кинулись стучаться в двери всех европейских организаций. Дело в том, что понятие «Центральная Европа» в процессе прежних дискуссий в основном играло роль иносказания, подчеркивающего сходство с Западом. В наши же дни оно реализуется как бы в порядковых номерах той очередности, согласно которой страны т. н. «Центральной Европы» могут быть приняты в различные западноевропейские организации и союзы, а также в готовности самих этих стран интегрироваться в Европу. Я пишу эти строки через несколько дней после голосования в парламенте Венгрии по вопросу о вхождении страны в НАТО. Результат: 330 — за, 13 — против. Эти цифры, однако, не вполне отражают реальное положение вещей. Опросы населения выявляли большее число оппонентов, однако совершенно очевидно, что идея присоединения к НАТО и к Совету Европы в Польше, Чехии и Венгрии значительно популярнее, чем в странах, стоящих за ними в списке государств, вопрос о допуске которых в Европу в принципе решен положительно.

Верно также и то, что «западный путь», на котором так настаивал Конрад, редко воспринимался единодушно всеми народами региона в течение всей их истории. У этого пути всегда находились противники, что также является характерной особенностью сознания жителей Центральной Европы. Образ храброго венгра-кочевника, ощущавшего себя частью бескрайних степных просторов и активно противившегося изнеживающему влиянию европейской роскоши, был одним из самых расхожих в XIX в. Он возник в глубокой древности, но и в наши дни нет-нет да и проступит в наиболее крайних, можно сказать, первобытных формах национализма. Однако, несмотря на безусловное своеобразие, история народов Центральной Европы с того самого момента, как началась ее письменная фиксация, может рассматриваться исследователями в русле всей западноевропейской истории без особого риска допустить серьезные искажения или же грубые анахронизмы, чего нельзя сказать об истории их восточных и даже юго-восточных соседей.

Таково возможное содержание понятия «Центральная Европа» в том виде, который выше определен нами как «максимальный». В отличие от утопической и чисто виртуальной интерпретации, это понятие может быть подвергнуто объективному анализу. Католицизм, принцип разделения власти между короной и привилегированными сословиями или монашескими орденами, установленная законом феодальная иерархия, города со своими собственными хартией и правлением, разделение труда между ними и их аграрным окружением, культивирование рыцарства, гуманизм Ренессанса и Реформация — все это в чистом виде не характерно для Центральной Европы. Однако, в целом, эти явления можно анализировать как важные, «чисто западные» влияния, которые регион начал испытывать с самой первой, раннесредневековой экспансии Запада на Восток, вовлекшей в свою орбиту все эти страны, но так и не перешагнувшей их восточных границ. Воздействие Востока на т. н. «промежуточные земли» проявлялось — и весьма значительно — в том, что ассоциируется с культурой православия или мусульманства, хотя и с особым местным колоритом. Но не более того. Социокультурные структуры стран Центральной Европы явным образом отличались от общественного устройства их восточных и юго-восточных соседей. Лишь начиная с эпохи Просвещения, вследствие развития капиталистического способа производства и формирования современных политических концепций — движущих сил новой, цивилизаторской экспансии, — Запад обрел способность «переварить» Восточную и Юго-Восточную Европу. Этот аспект, связанный с тем, что проникновение западного влияния на Восток происходило в разное время, является важным хронологическим параметром, весьма часто ускользающим от внимания исследователей проблем Центральной Европы.

Даже в Центральной Европе процесс приобщения к западной цивилизации происходил неровно, часто оставался незавершенным и никогда не становился необратимым. Положение опаздывающих постоянно сковывало действия правителей Венгрии и других государств региона, резко ограничивая свободу их выбора. Внутренние противоречия, характерные для подобных ситуаций, способствовали формированию наиболее типичных, требующих к себе пристального внимания и одновременно сбивающих с толку особенностей венгерской истории. Ученый, изучающий историю Венгрии, все время сталкивается с парадоксами. Так, например, Венгрия, из-за своей реальной историко-культурной отсталости ощущая себя не иначе как глухой провинцией, периферией западного мира, вдруг понимала, что именно это дает ей целый ряд преимуществ во времена суровых испытаний и что недостатки можно превратить в достоинства. Впрочем, и при весьма благоприятных, казалось бы, обстоятельствах она подчас начинала еще более отдаляться от Запада. И напротив, иллюзорность успеха, завышенная и потому неверная оценка реальных достижений своей нации часто приводили страну к таким потрясениям, которым она, из-за особого своего геоисторического положения, не могла противостоять.

Таким образом, вековая социокультурная отсталость Венгрии была фактически предопределена ее географией и историей. Можно сказать, что она время от времени получала ее в наследство и эта отсталость приводила ее в состояние летаргии, но чаще побуждала проявлять гибкость, умение приспосабливаться, переносить удары судьбы, даже за счет сомнительных компромиссов. В результате в стране сосуществовали и постоянно противоборствовали, и в наши дни тоже, два основных подхода к пониманию исторической самобытности Венгрии, с одной стороны, и к оценке ее роли на континенте — с другой. Первый подход пронизан пафосом показной национальной замкнутости и поглощенности самими собой, этакой неповторимой «мадьярскости», якобы определяющей физическое и нравственное здоровье нации — крепость национального характера, в котором достаточно странно сочетаются языческое начало с христианской духовностью Венгрии как «Царства Девы Марии». Второй, европоцентристский, подход разрабатывался в Венгрии с особенной интенсивностью. Поэтому он, возможно, отличается даже большей глубиной анализа и остротой переживаний, пусть и на грани отчаяния, чем западничество в других странах этого региона. Полагаю, что самое оптимистическое, самое жизнеутверждающее исследование венгерской истории едва ли может предложить нечто большее, нежели просто констатацию того факта, что западники чаще выигрывали, чем проигрывали, в ожесточенной полемике с национал-изоляционистами, хотя победы эти никогда не были решающими.

Тем не менее, они предопределили еще одну специфическую особенность венгерской истории. Начиная с первых попыток перешагнуть пропасть, отделяющую Венгрию от Запада, т. е. с создания оседлых поселений и основ государственности королем Иштваном I Святым, отсталость проявлялась не столько в области знаний и духовной культуры, сколько в сфере социально-экономических отношений. Даже во времена суровых национальных испытаний страна оказывалась способной поддерживать интеллектуальные отношения как с ближайшими, так и с более отдаленными западными государствами. Причем этот своеобразный диалог с Западом поддерживался не только выдающимися политическими деятелями, участвовавшими в становлении национальных и государственных институтов Венгрии. Непосредственное участие в нем принимали также многие менее известные герои своего времени, такие, как некий «Николай из Венгрии» — первый из наших студентов, учившийся в Оксфордском университете; пасторы-кальвинисты XVI в., выпускники западных (возможно, даже католических) университетов, служившие в приходах на территории Османской империи и одновременно поддерживавшие переписку с выдающимися деятелями европейского Ренессанса и Реформации; мелкопоместные дворяне XVIII в., читавшие латинские романы и цитировавшие Монтескье на собраниях комитатов или заседаниях парламента, и т. д. Эта культурная связь с Европой никогда не обрывалась на протяжении всей нашей истории, что подпитывает мой осторожный оптимизм и позволяет надеяться, что моя версия истории Венгрии, эта смесь исторического скептицизма, иронии и сочувствия, будет воспринята читателем с пониманием.

I. Земля, народы, процессы миграции

История до прихода мадьяр: древние культуры и набеги кочевых племен

История земель и история народов, сейчас эти земли населяющих, — как правило, разные истории. С абсолютной очевидностью это относится к истории европейских стран, особенно тех, что расположены в т. н. транзитной зоне, определенной во введении как Центральная Европа. Даже самые далекие предки проживающих здесь народов заселили свои земли значительно позднее других народов континента. Тем не менее, их историческая память хранит воспоминания не только о природе, характерной для их среды обитания, но и о чувствах людей, которые жили здесь до них, преобразуя окружающий мир, созидая и разрушая, производя и потребляя, добиваясь чего-то и терпя неудачи, и решая проблемы, сгорая от любви или ненависти. Я полагаю уместным проиллюстрировать это следующим примером. На пороге XXI в. гражданин Соединенных Штатов Америки, путешествуя по штату Колорадо, с удовлетворением и гордостью разглядывает жилища индейцев анасази, считая своим национальным достоянием эти искусные сооружения XII в., высеченные прямо в скальных породах плато Национального парка «Меса-Верде» мастерами давно вымершего, совершенно чужого для них этноса. По этой самой причине полезно будет окинуть взглядом все то, что предшествовало собственной истории Венгрии.

Первое свидетельство о поселениях в районе Карпат датируется чуть ли не полумиллионом лет тому назад. Археологические находки, обнаруженные неподалеку от Вертешсёллёша, подтверждают, что здесь, на придунайских холмах, проживали первобытные люди, принадлежавшие к особому типу доисторического человека, известному как homo erectus seu sapiens paleohungaricus. Затем, по-видимому, наступил долгий перерыв, однако уже эпоха среднего палеолита (ок. 80 000 — 30 000 гг. до н. э.) оставила множество свидетельств того, что в этот период в данной местности люди неандертальского типа в течение длительного времени сосуществовали с людьми, находившимися, с антропологической точки зрения, на более высоких ступенях развития. По всей вероятности, они пришли на эти земли с востока и с запада. Ученые называют это явление «параллельной эволюцией», при которой антропологические и культурные типы не смешиваются, а сосуществуют бок о бок, независимо друг от друга.

Хотя большая часть находок обнаружена в горах северо-восточной части Венгрии, в бассейне Дуная, люди в указанный период жили не только в пещерах. Найдены остатки поселений в виде землянок, в которых жили охотники, умевшие изготавливать довольно сложные каменные орудия труда и оружие. Кроме того, различные племена начинали, если можно так сказать, специализироваться на отдельных видах охоты, т. е. добывали не всех зверей, а один-два вида животных и отлавливали их в большом количестве, что способствовало некоторому освобождению от прямой зависимости от сил природы и среды обитания. Племена обычно кочевали небольшими изолированными группами и, несмотря на разнообразие фауны, в основном охотились на северного оленя. Добывать его было трудно, но олени сбивались в многочисленные стада, и это облегчало задачу.

Климатические изменения, вызванные окончанием последнего ледникового периода и приведшие к стабильному потеплению климата в Карпатском бассейне около 10 000 г. до н. э., вероятно, послужили причиной миграции оленей и одновременно людей, живущих охотой на них, к северу, где можно было поддерживать привычный образ жизни. Видимо, почти все охотничьи племена, сформировавшиеся в регионе в период палеолита, покинули эти земли. Во всяком случае, от переходного периода к новому каменному веку — мезолита — осталось сравнительно мало археологических свидетельств пребывания здесь человека, что, скорее всего, и было обусловлено изменением климата. Культура эпохи неолита в этом регионе обнаруживает себя несколько неожиданно и сразу на высокой ступени развития, равно как и чрезвычайной многочисленностью племен. По всей вероятности, это объясняется тем, что они пришли сюда с Балканского полуострова. Такой же сценарий повторится и в следующей волне миграции — в начале бронзового века, т. е. около 5 000 г. до н. э.

Неолит, новый каменный век, был выделен археологами XIX в. в самостоятельный историко-культурный период на основании технологических перемен, которые отличают его от всех предыдущих этапов развития цивилизации. Именно в эпоху неолита обточенные каменные орудия заменили те, что изготавливались методом скола или расщепления камня. Самое же главное состоит в изменении отношения к среде обитания: из простого потребителя природы человек превращается в производителя продукции. Он начинает заниматься разведением домашнего скота и растениеводством, учится сохранять урожай в больших глиняных горшках. Производство горшков (керамика) и изготовление тканой или вязаной одежды также явились составляющими технологического переворота, благодаря которому у людей появилась реальная возможность покончить с рабской зависимостью от сил природы и постепенно подчинить их своей воле. Культивация почвы привела к повышению ее плодородия. Вместо малочисленных стоянок охотников появились многолюдные поселения. Этот процесс обычно называют «неолитической революцией», хотя он протекал весьма медленно и непоследовательно. В Европу, которая на заре развития цивилизации была глухой периферией, этот процесс пришел с Ближнего Востока, где эпоха неолита датировалась 9–8-м тысячелетиями до н. э. Когда же он наконец дошел до нашего континента, в Месопотамии и Египте уже стали появляться городские поселения.

Тогда впервые особенности географии Карпатского бассейна стали фактором, обусловившим долю его участия в культурном освоении Европы. Благодаря своей близости к Восточному Средиземноморью, откуда «свет Востока» должен был проникнуть на Европейский континент, а также плодородным почвам равнин, пригодных для земледелия, этот регион начал привлекать к себе пришельцев. По данным археологии, по крайней мере, часть его территории можно рассматривать в качестве самого западного ареала восточно-средиземноморской культуры земледелия в течение всего неолита, а также последующих медного, бронзового и железного веков. Поселения пришельцев в основном были сконцентрированы в долине реки Кёрёш (отсюда одноименное название археологической культуры), где выращивали пшеницу и ячмень, разводили овец и коз, занимались прядением и ткачеством, лепили горшки и строили дома уже в 5-м тысячелетии до н. э. Кроме того, пришельцы стали культивировать и местные сорта зерновых, приручали некоторых здешних крупных рогатых животных и свиней. Именно с территории бассейна реки Дунай к началу 6-го тысячелетия до н. э. культура неолита шагнула на север и запад Европы.

Среднедунайская равнина стала самой крайней западной территорией распространения поселений на насыпных холмах, или телях, столь характерных для Ближнего Востока и Балкан того времени. Эти холмы, или насыпи, становившиеся выше с каждым новым археологическим слоем, до сих пор являются частью местного ландшафта. Раскопки позволяют говорить об относительно высоком уровне развития религиозных верований и общественного устройства родов и племен, которые населяли территорию современной Венгрии в период неолита. Культ олицетворявшей женскую плодовитость Великой Богини (Magna Mater), распространенный в те времена на большей части соседних земель, в эпоху позднего неолита (середина 6-го тысячелетия до н. э.) был вытеснен культом богов, связываемых, подобно Кроносу — древнегреческому верховному божеству, с плодородием почвы. В этот же период значительная часть племен, населявших территории севернее и западнее Карпат, еще жила большими семьями, характерными для матриархата, тогда как в нашем регионе почти повсеместно уже стали появляться маленькие жилища, обособленные от других, что свидетельствует о формировании типично патриархальных семей как относительно самостоятельных экономических единиц. Однако особенности местности и враждебные отношения между первобытными земледельцами Карпатского бассейна, сохранившими связи со Средиземноморьем, и аборигенами-варварами, постоянно на них нападавшими, обусловили непоследовательный характер развития культуры региона: более высокие и более низкие ступени цивилизации сосуществовали здесь бок о бок или же, чередуясь, сменяли друг друга.

В самом начале 3-го тысячелетия до н. э. история Карпатского бассейна переживает еще одно существенное изменение социально-экономических отношений, предопределенное техническими новшествами и изменением климата. Постепенное потепление, сокращение осадков в сочетании с вероятным истощением почвы и постоянными опустошительными набегами, в конечном счете, привели к тому, что скотоводство стало доминировать в регионе над земледелием. Могущество возникшей скотоводческой элиты, подчинившей тех, кто попадал в зависимость от нее, в значительной мере, определялось использованием меди. Этот металл, слишком мягкий для того, чтобы изготавливать орудия вырубки леса или пахоты, оказался великолепным материалом для оружия. Подобно всем предыдущим и последующим технологическим открытиям того периода, медь впервые была выплавлена на Ближнем Востоке. Металлургия здесь появилась как минимум в 5-м тысячелетии до н. э. Считается, что около 4 000 г. до н. э. местные мастера создали даже бронзу. Поэтому, переселяясь на север, они принесли с собой медеплавильную технологию наряду с поистине революционным изобретением того времени, одним из важнейших в ранней истории человеческой цивилизации — четырехколесной телегой. Самое раннее изображение телеги в Европе можно увидеть на медном сосуде для питья или религиозного культа, датируемом бронзовым веком. Он был найден на раскопках близ Будапешта (в Будакаласе). В четырехколесные телеги впрягали быков, хотя тогда же люди начали приручать лошадей. Установлено, что этнически народы, заселявшие Карпатский бассейн в течение медного века, принадлежали к индоевропейской группе, которая преобладала не только в нашем регионе, но и на всем евразийском пространстве — от Атлантики до Индии — вплоть до вторжения гуннов и других алтайских кочевников три тысячелетия спустя.

К концу медного века (ок. 2 000 г. до н. э.) по сравнению с его началом население Карпатского бассейна, по-видимому, увеличилось в несколько раз, распространившись на все пригодные для проживания земли. Новый приток индоевропейских племен, в основном с юга, на эту территорию произошел в начале бронзового века, расцвет которого (1700–1300 гг. до н. э.) совпал с процессом все углубляющегося социального расслоения, когда под властью богатой военизированной скотоводческой аристократии всадников, проживающих в глинобитных крепостях, оказались десятки племен, различных как по происхождению, так и по образу жизни и уровню развития. До нас дошло множество превосходных ремесленных изделий, принадлежавших ее представителям. Это был период расцвета бронзового литья, а также гончарного дела на всем Европейском континенте. При раскопках нескольких сотен захоронений венгерские археологи обнаружили огромное количество искусно орнаментированного оружия и предметов быта, глазурованной керамики и украшений из золота.

В XIII в. до н. э. процветание временно было прервано новыми губительными завоеваниями, обстоятельства и участники которых до сих пор точно не определены археологами. Каким-то образом завоевания эти могли быть связаны с событиями, сотрясавшими в то время все Центральное и Восточное Средиземноморье. Это была эпоха очередного переселения народов, когда на территорию Апеннинского полуострова проникли италийские племена, иллирийцы вторглись в западные районы Балкан, а Египет и Хеттское царство в Малой Азии подверглись ударам т. н. «морских народов». Культура бронзового века возродилась на Карпатах в период с XI по VIII в. до н. э. Приблизительно с 800 г. до н. э. началось медленное, постепенное вытеснение бронзы новым материалом — железом и орудиями из него.

Железные украшения и оружие появились в регионе вместе с племенами, пришедшими с Востока и захватившими Среднедунайскую равнину. Они, по-видимому, разговаривали на одном из иранских наречий. Около 500 г. до н. э. сюда же пришло еще одно родственное им племя: знаменитые скифы, позднее названные Геродотом «варварским» народом, населявшим просторы восточноевропейских степей. Переселение скифов и других племен могло быть вызвано великим походом персидского царя Дария, армия которого в 513 г. до н. э. пересекла низовья Дуная и вторглась в степи Причерноморья (территория нынешней Украины). Эти иранские племена вели торговлю с греческими городами, у которых заимствовали гончарный круг и искусство литья. От них осталось немало бронзовых и золотых украшений, самыми красивыми из которых являются много- численные изображения оленя — знак отличия скифских племенных вождей.

В течение этого периода земли к западу от Дуная были поделены между, вероятно, кельтским населением, принадлежавшим к гальштатской культуре (от названия города в Австрии) и жившим в северной части региона, и иллирийцами, занимавшими его южные пределы. Массовая миграция кельтов с исконных мест обитания в долине Рейна и в верховьях Дуная на запад до Атлантического побережья и на восток в Центральную Европу началась в VI в. до н. э. К началу IV в. до н. э. она достигла Италии, где кельты захватили долину реки По и, по преданию, в 390 г. до н. э. разграбили Рим, и распространилась на всю территорию Карпатского бассейна, за исключением его юго-восточной части, оставшейся под властью даков (северная ветвь фракийских народов, которые жили на Балканах и, помимо кельтов и иллирийцев, составляли третью большую группу индоевропейских народов в Центральной и Юго-Восточной Европе). Могущество кельтов было основано на железе, производство которого у них достигало чуть ли не промышленных масштабов. Кроме железа они изготавливали стекло и, следуя примеру римлян и греков, собственные серебряные монеты. Кельтские племена в основном проживали в небольших поселках и занимались земледелием. В их распоряжении имелись деревянные сохи с железными наконечниками, серпы и косы. К концу I в. до н. э. они уже создали несколько поселений городского типа — оппидумов — как в Карпатском бассейне, так и на остальной территории Европы, занимаемой кельтами. Это были хорошо укрепленные, расположенные на возвышенностях сооружения, в которых проживали власть имущие и которые являлись также центрами ремесел и торговли. Таким было эравиское поселение Ак-инко (позднее римский город Аквинк) на горе Геллерт, возвышающейся над нынешним Будапештом.

Настоящей городской культуры, однако, до прихода римлян регион не знал. Большинство исследователей считает, что доисторический период развития Карпатского бассейна продолжался вплоть до I в. до н. э., когда здесь появились римские легионеры. К концу эпохи античности весь мир четко делился на цивилизованные и варварские народы. Это деление, вполне осознававшееся современниками, имело целый ряд объективных критериев, из которых важнейшим была урбанизация. В конце концов, само понятие «цивилизация» происходит от латинского слова civitas, обозначающего городское общество с определенным уровнем материальной культуры — относительно высокими стандартами производства, распределения и потребления и сложившимся типом общественных отношений («политической» — от греческого polis — культуры). И то, и другое предопределяло необходимость письменности. К тому же город с его стенами, улицами и каменными зданиями стал квинтэссенцией понятия «постоянное поселение». В этом он резко отличался не только от стойбищ кочевников с их переносными юртами, которые легко разбирались, как только надо было переезжать на новые пастбища, но и от деревень — поселений из простых деревянных домов, быстро возводившихся примитивными земледельцами на новом месте, если старое приходилось бросать, спасаясь от врагов. Городская цивилизация должна была не бояться захватчиков и уметь отбивать их атаки. Для жителей окрестностей город стал не только убежищем, но и центром управления. В результате жизнь цивилизованных народов начала определяться принципами, разительно отличавшимися от первооснов бытия варварских народов. Для последних взаимоотношения между членами сообщества строились только на кровном родстве и личной зависимости. То есть они считали, что составляют один народ только потому, что все являются родственниками, потомками одного прародителя и поэтому подчиняются естественным для семьи иерархическим связям между старшими и младшими. Напротив, цивилизованные народы организуют общественные взаимоотношения по территориальному принципу: взаимосвязи и обязанности проистекают из факта совместного проживания в одной и той же местности; подчиняться необходимо в установленных формах любому лицу, наделенному властью городским центром, который и является местом сосредоточения властных полномочий.

Хотя стены Иерихона были возведены уже в 8-м тысячелетии до н. э., цивилизация городского типа, в полной мере, сложилась в период, приблизительно охватывающий 3500–1500 гг. до н. э. Причем складывалась она в долинах великих рек Ближнего Востока и Азии: Нила, Тигра, Евфрата, Инда и Хуанхэ. Римские завоевания втянули население Карпатского бассейна в орбиту греко-римской античной цивилизации, расцветшей в Средиземноморье в VIII–III вв. до н. э. После нескольких походов в период правления императоров Августа и Тиберия значительная часть региона была захвачена римлянами. Вторжение в 156 г. до н. э. закончилось неудачно, но далматинцы были вынуждены сдаться Риму в 119 г. до н. э., а паннонцы — в 35 г. до н. э. К 11 г. до н. э. граница Римской империи проходила уже по Дунаю. Последнее восстание паннонцев было подавлено в 9 г. н. э., и в западной части Задунавья была создана новая провинция — Паннония. Риму не нравилось формирование около 60 г. до н э. сильного Дакийского царства под предводительством легендарного Буребисты. Это заставляло римлян продолжать попытки колонизации Карпатского бассейна вплоть до правления последнего великого завоевателя — императора Траяна. После разгрома и гибели дакийского царя Децебала в 106 г. н. э. была создана еще одна провинция — Дакия.

Паннония стала частью Римской империи на четыре столетия, а Дакия — на полтора. Провинции эти имели важное стратегическое значение. Об этом говорит хотя бы такой факт: из 25–30 легионов, составлявших вооруженные силы империи, 3 или 4 были постоянно расквартированы в Паннонии. Совместно со вспомогательными отрядами, набиравшимися из местных жителей, провинция могла выставить сорокатысячное войско. Новые провинции играли роль широкой пограничной укрепленной зоны лимес, представлявшей собой глубоко эшелонированную систему разных по размерам оборонительных сооружений и укреплений, которая по всему периметру защищала империю от северных соседей, а внутри ее осуществлялись все контакты с варварами: германскими племенами маркоманов и квади, а также иранскими сарматами. В годы до и после войн, которые вел Марк Аврелий против сильного союза германских племен, объединенных маркоманами (165–180), дунайские провинции пользовались преимуществами от вхождения в состав Римской империи. Во времена правления императоров Адриана и Антонина Пия в середине II в., а также Септимия Севера (проконсул Паннонии, провозглашенный императором легионами этой провинции) и его преемников в начале III в. в новых провинциях стало явно ощущаться культурное влияние Рима.

Городская культура здесь формировалась своеобразно. Римляне не строили города на месте иллирийских и кельтских поселений, а обыкновенно создавали совершенно новые городские центры, почти ничем не отличавшиеся от других городов империи: улицы, проложенные по плану и пересекающиеся под прямым углом; каменные здания (памятники монументальной архитектуры) общественного назначения: рынки, акведуки, бани, театры и амфитеатры, храмы и базилики; просторные частные господские дома — виллы, заселяемые сначала легионерами и другими поселенцами из Италии, а затем — постепенно — местными знатными жителями, получившими римское гражданство. Аквинк (административный центр провинции, ныне расположенный на территории северо-западной части Будапешта и сохранивший от кельтской эпохи только отзвук племенного имени), Савария (современный Сомбатхей), Скарбанция (Шопрон), Аррабона (Дьёр), Горсиум (Тац) и Сопиана (Печ) — это наиболее процветавшие города провинции Паннония, сохранившиеся в Венгрии до наших дней. Расцвет городской культуры предполагал развитие письменности, а также строительство сети дорог, связывающих города между собой и с центром империи (составная часть т. н. «янтарного пути», по которому, помимо прочих товаров, в Рим с незапамятных времен доставляли с Балтики этот очень популярный камень и который большей частью пролегал по землям, сейчас известным как Западная Паннония). И даже после римлян здесь остались их дороги, каменные мосты, а также иные постройки. Имеются доказательства того, что эти коммуникации и постройки впоследствии сыграли определенную роль в развитии урбанизации и создании транспортных коммуникаций в средневековой Венгрии. Наиболее значительные римские постройки начиная с V в. почти постоянно находили применение и сохранялись в целости вплоть до конца XVIII в.

Можно сказать, что они стали такой же неотъемлемой частью венгерского ландшафта, как виноградники — частью материальной культуры страны или христианство — ее духовной культуры. Именно Римские поселенцы посадили первые виноградные лозы в районе Сопианы (ныне область, знаменитая своим красным вином из винограда, выращенного на почве вулканического происхождения в условиях уникального микроклимата), а также на холмах к северу от озера Балатон. Общая культура садоводства, а также пристрастие к тем видам и сортам, которые культивировались римлянами, восходят, скорее всего, к временам римского владычества. Христианство пришло в Паннонию довольно поздно — ни о каких христианских общинах здесь не слышали вплоть до правления императора Галлиена в середине III в. н. э., да и позже ему еще долго сопротивлялось язычество. Лишь после того как в годы правления императора Константина I Великого (306–337) были укреплены позиции христианства в империи, оно пустило более глубокие корни и в Паннонии. В Сопиане и Саварии, в частности, были найдены крупные христианские захоронения. В Паннонии было создано несколько епархий. Известно, что св. Мартин, ставший впоследствии главным покровителем Франции, был уроженцем Саварии и жил в Паннонии до того, как перебрался в Галлию. Христианизация Дакии была кратковременной и не пережила ухода римлян в 271 г. В начале V в. церковные приходы стали закрываться. Победившие германские племена в основном были приверженцами арианства, поэтому молельные дома у них восстанавливались и обновлялись, хотя от старой церковной организации они ровным счетом ничего не сохранили. Вопросы, связанные с этническим и языковым наследием этих времен, еще более сложны. То, что Рим был вынужден оставить данный регион варварам, означало переселение представителей элиты, считавших себя римлянами, в центральные области империи, как это и случилось с Дакией в 271 г. и с Паннонией в конце IV в. В результате латинская культура стала забываться по мере того, как местное население утрачивало связь с римской властью. И хотя, по имеющимся свидетельствам, в последние годы римского правления в регионе сохранялись кельтские, иллирийский и дакийский (фракийский) языки, с приходом германцев они исчезают, а их носители растворяются в этносах победителей. Процесс смешения шел ускоренными темпами, поскольку местные жители не имели собственных общественных и государственных образований. Они перестали быть группой, обладающей этническим и социальным своеобразием, хотя сумели пережить суровые испытания в Великом переселении народов.

Как уже было упомянуто, кочевой уклад жизни зародился во 2-м тысячелетии до н. э., когда жители обширных степных районов Евразии, приспосабливаясь к засушливому климату, занялись в основном племенным животноводством, начали разводить лошадей и овец — животных, значительно более выносливых, чем коровы и свиньи, — при этом они перегоняли их на новые пастбища, когда прежние становились непригодными. Кочевой образ жизни сделал местных жителей превосходными наездниками и лучниками. Они изготавливали боевые доспехи из шкур и кожи животных, овладевали тактическими приемами ведения боя, которые в течение длительного времени оставались неведомыми их оседлым соседям.

Со времен поздней республики и ранней империи Рим оказался в ситуации, когда на его территорию то и дело совершали набеги германские племена с Рейна и Дуная. Римляне проводили карательные операции, укрепляли рубежи, приводили к порядок форты и реорганизовывали пограничную службу. Войны против маркоманов, нападение вандалов на Аквинк в 270 г., уход римлян из Дакии, захваченной вестготами, — таковы основные эпизоды военных столкновений вплоть до конца IV в., когда ситуация изменилась в корне. Германские народы, до тех пор с великим трудом сдерживаемые римскими легионами, стали неодолимыми. Перейдя границы, они несколькими волнами обрушились на империю, посеяв хаос в некоторых ее провинциях. Часть племен удалось подкупить и умиротворить, расселив их в качестве федератов — «союзников» в провинциях, что определило «варваризацию» этих территорий. Однако сама империя неумолимо слабела и распадалась. Вестготы проникли на Балканы, а затем, разграбив в 410 г. Рим, осели в Южной Галлии и в Иберии. Вандалы, передвигаясь строго с севера на юг, из долины Рейна вторглись на Апеннины, опять захватили Рим и в 439 г. появились уже в североафриканских владениях империи. Англы, саксы и юты около 450 г. завоевали Британию, спешно покинутую римлянами, стремившимися укрепить то, что еще осталось от империи. События эти носили характер цепной реакции: вторжение германских народов на территорию империи было следствием паники, которую у них вызвало появление на востоке нового и страшного врага — гуннов, чьи жестокие удары они, в первую очередь, готы, уже успели ощутить на себе.

Гунны стали первым и самым свирепым народом Приуралья, пришедшим из Центральной Азии в Европу. Их происхождение до сих пор вызывает споры. Это могли быть племена сюнну (хунну), в защиту от набегов которых Китай с 300 г. начал возводить свою знаменитую Великую стену. Большая часть гуннов, вторгшихся на европейскую территорию (т. н. «черные гунны», которых следует отличать от «белых»), в Индии воевавших с империей Гуптов и нападавших на Персию в период правления Сасанидов (V в.), говорила на тюркском языке и внешне, несомненно, представляла собой монголоидную расу. В хрониках и летописях покоренных гуннами народов содержатся просто фантастические указания на их многочисленность. В действительности гунны совершали набеги отдельными самостоятельными отрядами, насчитывавшими несколько сотен всадников, а в целом численность их вооруженных сил не превышала 30 тыс. воинов. Они не знали стремян, в их седлах была только высокая передняя лука, прочнее удерживавшая всадника на коне. Своих побед они достигали главным образом строжайшей дисциплиной и военным мастерством, с которым их командиры совершали стремительные марш-броски на большие расстояния, всегда внезапно атакуя намеченную цель.

Гунны, перейдя к 375 г. через Волгу, напали на аланов — полукочевников, принадлежавших к иранской группе народов, и заставили их бежать на запад. Затем гунны захватили владения остготов в Северном Причерноморье. Вскоре, вторгшись в Дакию, изгнали оттуда вестготов. В течение последующих нескольких десятилетий они упрочили свою власть над захваченными германскими племенами, заставив готов, гепидов и квади заключить с ними союзный договор. И только после этого в 420-х гг. два их вождя («двоецарствие» было в то время вполне в традициях кочевых народов) создали свою ставку на Среднедунайской равнине, откуда осуществляли сокрушительные набеги на балканские провинции Восточной Римской империи и на своих западных соседей, доходя до Рейна. Память об их кровавом нашествии в 437 г. на Бургундию была запечатлена в великом германском эпосе «Песнь о Нибелунгах». Прототипом его героя Этцеля, несомненно, является легендарный Аттила, который в то время правил гуннами вместе со своим братом Бледой.

Когда гунны в 441 г. изгнали римлян со всей территории Паннонии (ее некогда цветущие поселения к этому времени превратились в груды развалин), Аттила по-прежнему делил власть с братом, а в 445 г. он его убил и стал единоличным владыкой империи гуннов. Порвав таким образом с традициями, Аттила сконцентрировал в своих руках практически неограниченную власть над собственным народом. Действовал он не только силой, но и хитростью. Так, он использовал легенду о том, что само небо вручило ему меч бога войны Марса, как бы признав его претензии на мировое господство и божественное происхождение его власти. Поэтому неудивительно, что Аттила, который одновременно и подавлял окружающих и привлекал их особой харизмой (так его, по-видимому, вполне достоверно охарактеризовал некий посланник Римской империи, встречавшийся с Аттилой в его дворце на берегу Тисы), вызывал чувство ужаса и восхищения даже много веков спустя. Его память чтили не только болгарские ханы и другие правители степных народов, но даже средневековые венгерские короли, которые громогласно объявляли о своем кровном с ним родстве. «Бич Божий», как он сам себя называл, предпринял попытку завоевать Западную Римскую империю, однако в ходе сражения на Каталаунских полях (неподалеку от Труа) в 451 г. ни Аттила, ни Аэций, последний из великих римских полководцев, заключивший союз с двенадцатью дружественными племенами, не добились победы. Следующей весной гунны вновь вторглись в пределы Италии и опустошили ее северные области — на этом их набеги закончились. В 453 г. Аттила умер, что означало не только конец его недолгого царствования, но и крах всей империи, поскольку она держалась исключительно на его личном могуществе. Аттилу похоронили на берегу Тисы. Легенда о том, что его останки покоятся в трех гробах (золотом, серебряном и железном) даже не на дне, а под дном реки, потому что на время похорон ее русло отвели в сторону, а затем вернули на прежнее место рабы, все до одного потом убитые, дабы сохранить секрет захоронения, — это всего лишь вымысел, возникший в XIX в. Когда покоренные германские племена восстали против гуннов, те не нашли поддержки даже у ближайших соратников Аттилы, которые предпочли стать римскими аристократами на закате империи, а уцелевшие отступили в степи и осели на землях между Доном и Волгой.

Падением гуннов не завершился период Великого переселения народов. С низложением последнего императора Западной Римской империи в 476 г. на ее руинах возникли владения вестготов, вандалов, франков, бургундов и остготов. Однако большая их часть оказалась подверженной междоусобным войнам и бессильной перед завоевательными походами соседей (достаточно вспомнить империю франков), набегами варварских народов и походами армий Восточной Римской империи, хорошо организованного, сильного и воинственного государства. Пока император Юстиниан вел успешные боевые действия против вандалов и остготов между 534 и 553 г., лангобарды, покинувшие свои исконные территории в долине реки Эльбы из-за перенаселенности, также стали досаждать остготам за Дунаем, полностью истребив гепидов на востоке Карпатского бассейна.

Вскоре после смерти Юстиниана ситуация в регионе вновь изменилась. Сюда с востока через Карпаты в 567 г. вторглись авары — так называли племенной союз тюркоязычных племен. Они помогли лангобардам разгромить гепидов. В следующем, 568 г. лангобарды предпочли спастись бегством на север Италии, где и основали собственное королевство, вскоре прекратившее свое существование, но оставившее отчетливый след в искусстве Западной Европы периода Раннего Средневековья. Авары под предводительством кагана Баяна заняли и опустошили земли за Дунаем. Так возникло многонациональное государственное образование, в котором германские и романские племена оказались перемешанными с азиатскими, а также со славянскими, на рубеже V и VI вв. начавшими миграцию на юг и северо-восток со своих исконных земель на территории современной Украины и Восточной Польши. Это аварское государство в геополитическом смысле и стало историческим предшественником венгерской государственности, поскольку в нем впервые за всю историю региона оказались политически объединенными три основные области Карпатского бассейна: Задунавье, Среднедунайская равнина и Трансильвания.

В течение нескольких десятилетий после своего утверждения в регионе авары совмещали кочевое скотоводство с грабительскими набегами, особенно на земли Восточной Римской империи, которая, в конце концов, предпочла от них откупиться, выплачивая ежегодную дань. Основу вооруженных сил аваров составляла тяжелая кавалерия, использовавшая металлические доспехи центральноазиатского типа и железные стремена, которые облегчали боевые действия конницы, значительно повышая ее эффективность. Это изобретение легло в основу вооружения европейского средневекового конного рыцарства. В 626 г. авары вместе с союзными персами предприняли неудачный штурм Константинополя, положивший начало закату их военного превосходства. В 630-х гг. восстали порабощенные ими славяне, отвоевав те самые пограничные земли на Балканах, которые чуть ранее освободились от власти Византии благодаря набегам аваров на границы Восточной Римской империи в низовьях Дуная. В это же время авары начинают постепенно приобщаться к более оседлому образу жизни, заниматься, помимо скотоводства, земледелием; дома-землянки их немногочисленных ремесленников уже оборудовались специальными каменными печами. Этническая гегемония аваров сохранялась в Карпатском бассейне вплоть до конца VIII столетия. Она была даже упрочена в 670–700 гг. присоединением многочисленных племен, обычно называемых «новыми аварами». Византийские источники определяют их как группу, принадлежавшую племенному союзу обитавших в бескрайних просторах восточноевропейских степей оногуров, который в этот период переживал процесс распада. Они, по-видимому, разговаривали на одном из тюркских языков, как и тюрки-болгары, или протоболгары, одновременно с ними стремившиеся добраться до низовий Дуная. Здесь болгары смешались с местными славянскими племенами и растворились бесследно, оставив лишь свое название. Существует и иная теория, согласно которой пришельцы были мадьярами, также входившими в племенной союз оногуров. Далее мы еще вернемся к этой теории «двойного (венгерского) завоевания», которую пока никто не сумел убедительно доказать, как, впрочем, и опровергнуть.

Доказано, что авары не прекратили набегов на своих более богатых соседей. И поскольку теперь между ними и границами Византии на юге вклинились славяне, авары стали совершать набеги в основном на земли, расположенные к западу от них. Но со временем и эти походы перестали приносить удачу. На тех землях постепенно утверждалось владычество франков. В 692 г. авары подписали с франками мирный договор, согласно которому граница между ними должна была проходить по реке Энс. В течение последующего столетия на этой границе все было относительно спокойно. Каролинги, правители империи франков, были заняты укреплением собственной власти в своих обширных владениях. Лишь Карл Великий, завоевав в 774–788 гг. Ломбардию, Фриулию, Баварию и Каринтию, решил обезопасить их, предприняв поход на своих восточных соседей. Это вызвало междоусобицу среди самих аваров, и в 796 г. они сдались на милость победителя. В 799 г. авары восстали против обложения их данью и насильственной христианизации, но были разбиты франками. Остатки же аварского государства пали под натиском болгар, вторгшихся в 804 г. на их территорию восточнее реки Тиса. После этого самостоятельные аварские поселения сохранялись лишь в нейтральной зоне на восточном левобережье Дуная, тогда как все их земли к западу оказались в вассальной зависимости от франков, превратившись в милитаризированный пограничный район Паннонии.

После смерти Карла Великого могущество его империи пошатнулось, и она стала разваливаться на части. Официальный ее раздел был закреплен Верденским договором 843 г. По этому договору Паннония (земли к востоку от Рейна) отошла к сыну Карла Великого Людовику Немецкому в качестве провинции, разделенной на графства и имеющей общую администрацию. Это сопровождалось установлением здесь вассальной зависимости, а также христианской церковной организации западного типа. Тогда же в регионе существенно повышается роль славян. Они не только составили большую часть деревенского населения, обеспечивающего провинцию продуктами питания и несущего основные трудовые повинности, но и были в числе влиятельных вассалов франкских правителей Паннонии. Их так и называли — «паннонские славяне». В отдельных областях, например, в Великоморавской державе, сформировавшейся к северу от Дуная, в северо-западной части Карпатского бассейна, в начале IX в., славяне составляли большинство. Они активно соперничали с франками и ревниво оберегали свою независимость, хотели даже учредить собственную, не подчиняющуюся франкам церковь. С этой целью византийские монахи-просветители Кирилл и Мефодий изобрели славянскую азбуку и попытались создать славянскую церковь. Однако на территории Великоморавской державы их попытки оказались обреченными на провал.

В Паннонском княжестве от имени Арнульфа, короля Восточно-франкского королевства, в то время правят славяне; Великоморавская держава достигает вершины своего могущества под князем Святоплуком; по Среднедунайской равнине все еще кочуют остатки аварских племен; Трансильвания контролируется царем болгар Симеоном. Такой была общая ситуация в Карпатском бассейне, когда на горных перевалах Карпат в 894 г. неожиданно появилась непобедимая конница венгров.

Древняя отчизна: мадьяры из самого сердца Азии переселяются на окраины Западной Европы

Происхождение и этническая принадлежность венгров, как, впрочем, и любого другого народа, является предметом пристального внимания и дает пищу для самых невероятных предположений вперемешку с объективными фактами, возникавшими на заре письменной истории Европы, причем не только в среде окружающих изучаемый этнос народов, но и в нем самом. Авторы средневековых западных хроник обычно возводили происхождение своих собственных народов к сыновьям библейского Ноя (поскольку только это семейство пережило потоп) — к Хаму или к Яфету (Сим считался прародителем евреев и арабов, отсюда и название — семитские народы). Обе версии имели венгерский вариант. Согласно одному из них, у сына Хама — великого охотника Нимрода — были сыновья-близнецы. Однажды они увидели «прекрасную оленицу» и гнались за ней до самых берегов Азовского моря, где след ее потерялся, а вместо оленицы братья нашли прекрасных девушек. Так близнецы Гунор и Магор оказались прародителями своих собственных народов — гуннов и мадьяр. Идея родственности этих двух народов пришлась весьма по душе самим венграм: на них как бы падал отблеск величия Аттилы, карпатские завоевания которого давали им «историческое» право считать себя его наследниками. Эта идея пережила рационализм эпохи Просвещения и позднее сыграла свою роль в процессе становления национального самосознания. Параллельно данной версии о происхождении мадьяр всегда существовала и вторая, согласно которой все кочевые племена Евразии в числе своих далеких предков имели Магога, сына Яфета.

Научное изучение этносов, то есть этнология, однако, начинается лишь с появлением сравнительно-исторического языкознания. С точки зрения антропологии и даже культурологии понятие «венгры» далеко не однозначно. Так что выражение «чистокровные венгры» лишилось всякого смысла уже в незапамятные времена. В результате единственным надежным критерием существования венгерского этноса является язык. История венгерского этноса есть история человеческого сообщества, родоплеменной состав и культурные особенности которого испытывали постоянные изменения при бесспорном сохранении венгерского языка (или же венгерского праязыка) в течение последних нескольких тысяч лет. Решающим фактором для этнографических исследований, разумеется, оказался лингвистический «механизм» выявления родственных связей между разными языками. Эти связи определяются не путем обнаружения их внешнего, поверхностного сходства, а сопоставлением процессов, происходивших в их фонетических системах (в частности, открытием братьями Гримм закона Lautverschiebung о передвижении гласных в германских языках), а также сравнительным анализом древнейшего слоя лексики: сопоставлением основных глаголов, существительных, обозначающих части тела, родственные отношения, животных и растения, числительных и т. д. На этой основе венгерские лингвисты уже два столетия назад пришли к выводу о финно-угорском происхождении венгерского языка. Многим подобная родословная показалась недостаточно престижной, и они продолжили поиски более завидных предков, которыми маленькая венгерская нация могла бы гордиться. Одни продолжали настаивать на «научности» библейской генеалогии; других поиски завели к этрускам, шумерам, а недавно (хотите верьте, хотите нет) к инкам. Для настоящей науки, однако, финно-угорское происхождение венгерского языка давно уже установленный факт, хотя сам по себе он объясняет далеко не все в этой достаточно темной и запутанной истории, длившейся по меньшей мере, до VII в., когда данные исторической лингвистики, археологии и геоботаники начинают дополняться письменными свидетельствами. И хотя большинство этих свидетельств относится к венграм опосредованно, они дают представление о других степных народах, среди которых тогда были и венгры как одна из составляющих племенного квазисимбиоза кочевников.

Поиск первоначальной, исходной территории обитания племен, к которым некогда принадлежали предки венгров, привел нас к границе между Европой и Азией, к т. н. Уральскому региону. Он включает в себя северную часть Урала и Западной Сибири. Таковы данные лингвистики. Некоторые археологи считают, что территория была значительно большей и простиралась от Западной Сибири до Балтийского моря. Уральские народы говорили на одном общем языке до тех пор, пока в 4-м тысячелетии до н. э. не стали дробиться на различные этнокультурные и языковые группы. Наскальные рисунки, обнаруженные на Урале, свидетельствуют, что народы там находились на этапе палеолита. Это были охотники, в основном на лосей и северных оленей, и собиратели. Венгерские слова, связанные с охотой и рыболовством, относятся к самому древнему, «уральскому» пласту лексики. Орудия труда и оружие тогда были еще каменными, хотя люди уже знали сани, лыжи, керамику и даже имели домашних животных — собак.

Около 3 000 г. до н. э. из уральской языковой семьи выделились две основные ее ветви: финно-угорская и самодийская. В течение 3-го тысячелетия до н. э. финно-угры, среди них и предки венгров, оставаясь еще охотниками и собирателями, уже достигли стадии неолита. Лексика, восходящая к этому периоду, является важнейшей в современном венгерском языке. Она содержит всего около тысячи базовых слов, но 60 % сложных слов (в письменной речи почти 80 %) имеют финно-угорское происхождение. Финно-угорские корни лежат в основе родовой и генеалогической, а также связанной с природой (небо, снег, облако) лексики и важнейших глаголов (жать, есть, пить, стоять, идти, смотреть, давать и др.).

К 2 000 г. до н. э. финно-угорские племена также начинают дробиться. Основной причиной начавшейся среди них миграции, по-видимому, стала перенаселенность мест их прежнего обитания. Ранее считалось, что угры, включая предков мадьяр, вогулов и остяков, присоединились к финно-пермской ветви, перевалили через Урал и осели в треугольнике между Волгой, Камой и Белой. Сейчас, однако, более вероятным представляется иной маршрут: видимо, угры спустились с восточной стороны Урала строго на юг по рекам Ишим и Тобол. На новых землях они начали контактировать с более развитыми в культурном отношении народами иранского происхождения. Теперь уже не только охота, но и скотоводство и земледелие стали источниками их существования (венгерские слова, означающие корова, молоко, войлок, телега, имеют несомненно иранские корни). Угры также узнали медь, а около 1500 г. до н. э. — и бронзу. Они жили кланами в маленьких поселениях, где каждый дом, по-видимому, служил общим жилищем для одной большой патриархальной семьи, куда все сыновья приводили своих жен. По данным раскопок захоронений, в тот период все более важную роль в их жизни, хозяйстве и даже религиозных представлениях начинает играть лошадь. Она становится не только знаком, определяющим статус хозяина, но и едва ли не священным животным. В могиле богатого угра обязательно хоронили его любимого коня. В бедные могилы родственники укладывали голову, шкуру или же сбрую лошади, съеденной на поминках.

Таким образом, угорские племена были вполне подготовлены к переходу к кочевому образу жизни, когда они в самом конце 2-го тысячелетия до н. э. оказались в степях. А между 1250 и 1000 г. до н. э. угры вновь разделились. Уходя от засухи, вызванной глобальным потеплением климата, вогулы (манси) и остяки (ханты) вернулись на север, осели на землях вдоль Оби и вновь стали народом охотников и собирателей (когда в начале VIII в. до н. э. наступило похолодание, они начисто забыли культуру коневодства, хотя образ лошади до сих пор сохраняет в их мировидении культовое значение). Протомадьяры, напротив, решили остаться в степях и учились выживать в изменившихся условиях. И тогда живые узы, связывавшие их с финно-угорскими родственниками, оказались разорванными. Но сохранилась языковая основа и каким-то чудом (стоит только задуматься о всех перипетиях дальнейшей судьбы этого народа) также — финно-угорские религиозные представления. Сравнительная этнология сумела выявить тождественность или родственность верований и традиционных обрядов, характерных для некоторых крестьянских общин в Карпатах и современных финно-угорских народов. К таковым относится идея «древа жизни», соединяющего три мира (подземный — земной — небесный), а также учение о «двойственности души» и особая природа шаманизма.

Затем на целую тысячу лет история предков мадьяр погружается во мрак неизвестности, где все неопределенно, все лишь предположения. Кочуя по обширной территории между рекой Урал и Аральским морем в течение всего 1-го тысячелетия до н. э., они, скорее всего, должны были входить в тесный контакт с кочевыми народами иранского происхождения, с сарматами и скифами, у которых, по всей вероятности, и научились пользоваться железом. Во всяком случае, венгерское слово, означающее меч, имеет иранский корень, что символически подчеркивает воинственность этих кочевников-степняков. Вышеупомянутая легенда об охоте на «прекрасную оленицу» также может считаться отражением этих влияний. Однако мы даже не знаем наверняка, когда именно протомадьяры покинули свои поселения на юге Западной Сибири и осели на землях своего первого европейского обитания — к востоку от большой волжской дуги. Сейчас это башкирские земли, а в XIII в. странствующие монахи, например, венгр-доминиканец Юлиан, называли ее «Великой Венгрией», потому что нашли здесь людей, язык которых (одно из мадьярских наречий) они понимали. Возможно, эти люди оказались здесь лет за 100 до н. э., кочуя вместе с иранскими племенами. Но, быть может, переселение произошло значительно позднее — между 350 и 400 г. в результате массовой миграции народов, вызванной появлением гуннов. Или еще позднее — в середине VI в., когда степь накрыла волна тюркских народов.

Но и после того, как угры осели в Предуралье, история протомадьяр состоит из одних гипотез. Даже к широко известным и вроде бы установленным фактам необходимо подходить с осторожностью. Не вызывает сомнения лишь то обстоятельство, что тюркские племена, пришедшие в степи вслед за гуннами, оказали глубокое влияние на все нетюркские народы, в том числе на алан и мадьяр, с которыми они долго сосуществовали, сталкиваясь и взаимодействуя. Экономические и культурные влияния этого периода отражаются в слое древнетюркских слов, вошедших в венгерский язык. Их около 300, и среди них обозначающие понятия плуг, серп, бык, теленок, свинья, курица, разум, число, писать, закон, грех, достоинство, исповедь, простить. И даже такие политические институты, как «двойное правление», то есть разделение властных полномочий между духовным и военным лидерами, заимствованное мадьярами, если и не было свойственно исключительно тюркам, тем не менее, типично было именно для них. Объединение кланов в боевые единицы, т. е. в племена или орды, тоже считается тюркским (болгарским) наследием, доставшимся мадьярам, равно как и использование доспехов и стремян. Все это показывает, что в течение столетий сосуществования с тюркскими народами мадьяры постепенно расслаивались — преимущественно кочевой образ жизни уже сочетался с параллельно развивающимся земледелием, а право и религиозные представления были уже весьма сложны, сформировались понятия о политической власти и воинской дисциплине, пока, правда, лишь в целях координации боевых действий ради захвата добычи и рабов.

Внешней формой, облегчившей тюркское влияние на культуру мадьяр, был Оногурский союз племен (буквально — «десять племен»), занимавший земли в низовьях Дона. Мадьяры примкнули к нему приблизительно в середине VI в., а затем почти сразу вместе с оногурами были включены в Тюркский каганат (552), управлявшийся из Центральной Азии. После короткого периода (начало VII в.) независимого существования Оногурско-Болгарской «империи» все они стали подданными Хазарского каганата, возникшего в 630 г. на территории западной части бывшей империи тюрков — между Каспийским и Черным морями. После 670 г. группа из оногуров и болгар бежала от хазар и поселилась в низовьях Дуная.

Как уже отмечалось выше, есть предположение, что среди народов, одновременно заселивших Каспийский бассейн, были и племена мадьяр, отколовшиеся от Оногурского союза. Теория «двойного завоевания» могла бы дать вразумительные ответы на ряд вопросов, остающихся пока без ответа, как она, в частности, объясняет ранний слой заимствований славянских слов в венгерском языке, наиболее вероятно датируемый VIII–IX вв. Кроме того, хотя Карл Великий и болгары предпринимали крупномасштабные военные кампании, они не могли быть ответственны за полное истребление многочисленных аварских племен. Авары должны были остаться на землях Среднедунайской равнины. Однако нет никаких свидетельств того, что к мадьярам, расселившимся в этом регионе, после 895 г. примкнула сколь-либо значительная группа этнически чуждых элементов. Поэтому возможно, что те «авары», которые, мы знаем точно, оставались на этих землях, в действительности могли быть венграми. Как бы то ни было, данная гипотеза остается спорной: у нее среди археологов и историков почти столько же противников, сколько и сторонников.

Мадьяры сбросили хазарское иго около 830 г., и, конечно, многие столетия сосуществования с тюркскими народами не прошли бесследно. Сами себя они, должно быть, называли magyar, т. е. «говорящие» (от финно-угорского mon — говорить и er—человек), что в ранних исламских источниках передавалось как madzhgir. В самых ранних западноевропейских текстах, однако, их называли turci или ungri — турки или оногуры. От ungri происходит соответствующий этноним в большинстве европейских языков. Именно так мадьяр называли в византийской хронике от 839 г. — первом памятнике письменности, в котором им уделено особое внимание и где речь, без всякого сомнения, идет именно о мадьярах. В тот период они проживали на обширной территории, называвшейся по-венгерски Этелькёз и раскинувшейся на землях между рекой Дон (Этиль) и низовьями Дуная. Поскольку в Северном Причерноморье в VIII–IX вв. не наблюдалось сколь-либо значительного переселения кочевых народов, ясно, что мадьяры отделились от Хазарского каганата и установили господство над новыми степными территориями, где в течение нескольких десятилетий кочевали в качестве хазарских данников, но не вследствие давления извне, а в результате осознания собственных сил, того, что теперь они обрели значительный политический вес. Именно отсюда они нанесли свой первый удар по восточным окраинам империи франков в 862 г., а затем неоднократно повторяли набеги самостоятельно либо вместе с союзниками, такими, как тюрки-кабарда или же моравский князь Святоплук. В 894 г. они в союзе с византийским императором Львом VI Мудрым, который оставил первое подробное описание их своеобразных обычаев, традиций и привычек, особенно в области ведения боевых действий, приняли участие в успешном походе против болгарского царя Симеона. В том же году, однако, относительному спокойствию, царившему в Диком Поле, пришел конец. Для истории мадьяр это событие имеет огромное значение. Очередная волна тюркских народов, хлынувшая в степи с востока, заставила печенегов (они в то время проживали на землях от Урала до Волги и, предположительно, начиная с 850 г. уже совершили два набега на мадьяр) перейти Дон. Такое развитие событий оказалось на руку царю Симеону, который заключил с ними военный союз против мадьяр. Под бременем двойной мотивации печенеги обрушились на мадьяр, которые, оказавшись зажатыми между двумя враждебными силами, задумались о поисках нового места обитания — далее на запад.

II. Формирование средневековой монархии (895–1301)

«От стрел венгерских спаси нас, Боже!» — так молились, по преданиям, охваченные ужасом жители Западной Европы, для которых набеги кочевников стали делами давно минувших дней и чьи хроники восторженно, как серии героических подвигов, описывали аналогичные походы их готских, франкских или ломбардских предков. Новые завоеватели периферийных земель западного мира отличались особой воинственностью и жестокостью. Они быстро осваивали новое жизненное пространство, не оставляя на захваченных землях ничего живого. Их воинственность и жестокость, конечно, не вписывались в зарождавшуюся на Европейском континенте новую систему общественного устройства. Однако будь мадьяры очередным кочевым народом, сила которого состояла исключительно в способности внезапно напасть на своих более цивилизованных и богатых соседей и поживиться за их счет, им едва ли удалось бы избежать судьбы своих предшественников в этом регионе. Все племена, приходившие сюда с Дикого Поля, оказались поглощенными местным населением либо вообще исчезли бесследно. Мы уже знаем, например, что бесчисленные авары, несмотря на все попытки сохранить себя, в конечном счете, оказались ассимилированными. Разумеется, венграм кое в чем повезло. Приведем только два примера их исторического везения. Во-первых, к моменту их появления в регионе сложилась благоприятная для них общеполитическая ситуация. Во-вторых, предводители венгров повели себя несколько иначе, чем все их предшественники. Поэтому, не подвергая сомнению историческую достоверность цитируемой выше отчаянной молитвы, ограничимся лишь замечанием, что она выражает далеко не всю правду. В течение первых ста лет своего пребывания в Карпатском бассейне венгерское общество переживало процессы преобразования, которые начались в нем еще до переселения. Поэтому оно смогло адаптироваться к новым условиям существования, хотя этот процесс протекал не вполне гладко.

Венгерские стрелы и плуги: захват, набеги, расселение

Феномен венгерского нашествия на земли Карпатского бассейна необходимо рассматривать в более широком контексте позднего, или «малого», переселения народов Дикого Поля, где по-прежнему доминировали собственные законы миграции, подчас заставлявшие многочисленные племена кочевников в сжатые сроки перебираться на очень большие расстояния. Персидское государство Саманидов, основанное в 874 г. со столицей в Бухаре и находившееся первое время в вассальной зависимости от багдадских Аббасидов, вскоре обрело статус могучей самостоятельной державы в Центральной Азии. Под давлением войск эмира Измаила ибн Ахмеда, начавшего широкомасштабную кампанию против кочевых «турок» в 893 г., племена узов ринулись на запад — на земли левобережного Поволжья, где пасли свои превосходные стада печенеги. Узы, истребляя людей и угоняя скот, попытались хотя бы частично вернуть себе отнятое у них бухарцами. Печенеги, в свою очередь, перебрались через Волгу — к неудовольствию венгров Этелькёза, чьи боевые отряды в союзе с византийской армией были втянуты в затяжное вооруженное противостояние с болгарами.

Разбив в 894 г. войска царя Симеона, мадьярские вожди получили еще одно предложение, на сей раз от Святоплука, владыки Моравии (он играл самостоятельную роль в политике Карпатского бассейна), насчет совместных действий против угрожавшего ему франко-болгарского союза. Согласно легенде, мадьяры фактически выкупили у него землю в качестве оплаты своей услуги. Договор был закреплен символическим фактом обмена: Святоплук получил белого оседланного коня, а взамен выслал пригоршню земли, воды и травы, что обозначало право на владение ими. Моравский князь, предположительно, разорвал этот «договор», а затем, спасаясь от мадьяр бегством, утонул в водах Дуная. В действительности обстоятельства его смерти, последовавшей в 894 г., неизвестны. В легенде описан традиционный языческий обряд, сопровождавший в те времена заключение разного рода союзов. Набеги мадьярской конницы на Паннонию в том же году были совершены по просьбе самого Святоплука. Кроме того, основные силы венгров прошли через горные перевалы Карпат не ранее весны 895 г., когда их военные победы уже вынудили правителей европейских государств прекратить междоусобную вражду. Франки быстро заключили мирный договор с Моравией, а Симеон, вступая в союз с печенегами, отправил в Византию послов с просьбой о мире.

По всей видимости, венгерская кампания 895 г. готовилась не как грабительский набег, а как завоевание территории для ее заселения. Об этом, в частности, свидетельствует хотя бы тот факт, что на сей раз, в отличие от всех предыдущих и последующих набегов, во главе войск стоял сам верховный главнокомандующий (дьюла) Арпад, обладатель одного из двух высших титулов в племенном союзе, управляемом двумя равными правителями. Арпад также был одним из первых венгерских исторических деятелей, чье имя дошло до нас, в значительной мере, благодаря сочинениям двух византийских императоров: «Военной тактике» (ок. 904–912) Льва Мудрого и «Об управлении империей» (ок. 948–952) Константина VII Багрянородного, а также «Хронике мира», принадлежащей перу Регино, аббату Прюма, и различным мусульманским письменным источникам. Среди известных исторических деятелей упоминания также заслуживают Кусан (Курсан), вождь союза семи венгерских племен; другие «командиры» (хорка), обладатели третьего из известных нам мадьярских титулов того времени; Левенте, сын Арпада, предводитель венгерских войск в битвах с болгарами; и Альмош, отец Арпада. Альмош владел одним из двух последних титулов и умер незадолго до того, как венгры осели в Паннонии, — был либо принесен в жертву по истечении срока его правления, как это практиковалось, например, у хазар, либо покончил собой, потому что не сумел защитить свой народ, оставленный в Этелькёзе на милость печенегов. Такова ирония судьбы: первый зафиксированный факт венгерской истории — слава победителей и завоевателей новой исторической родины, овевающая воинов Арпада, — неразрывно связан с безоглядным бегством членов их семей — безоглядным и не для всех успешным — из Этелькёза в Трансильванию.

Чересчур идеологизированный трактат «Gesta Hungarorum» («Деяния венгров») неизвестного клерикального автора, который называл себя «Аноним», созданный три века спустя после описанных событий, живописует блестящие победы мадьяр над всеми вымышленными вождями «найденных здесь» народов. Автор грешит классическим пороком анахронизма, когда ситуацию XII в. переносит на события X в. В результате у него одновременно и вместе действуют греки, влахи (т. е. румыны), хазары, половцы и другие народы. На самом деле венграм никто не оказал серьезного сопротивления. Большая часть земель Карпатского бассейна представляла собой спорную, пограничную территорию между империей франков и царством болгар, которую ни одна из соперничавших держав не считала вполне своей и, не имея достаточно сил, не могла взять под жесткий контроль. Трансильвания и долина Марош (северные пограничные территории Болгарского царства), по-видимому, оказались тем первым карпатским плацдармом, где мадьярам удалось сразу закрепиться. По преданию, каждый из семи их племенных вождей возвел здесь себе по глиняному «замку» (отсюда немецкое название провинции Siebenbürgen — семь замков). Несколько последующих лет, вероятно, прошли в племенных распрях и раздорах мадьяр из-за военных поражений в стычках с печенегами, из-за потерь поголовья скота, а также из-за новых земель. Так или иначе, но венгерские владения не распространялись на Задунавье вплоть до 899 г., пока Арнульф, теперь уже император, не позвал мадьяр помочь ему в борьбе против своего противника — короля Ломбардии Беренгара, тоже заявившего претензии на императорскую корону. Выполняя эту просьбу, мадьяры совершили свой первый поход на запад. Войско численностью примерно в 5 тыс. всадников под командованием, возможно, одного из сыновей Арпада, было отброшено от стен Венеции, но нанесло впечатляющее поражение Беренгару на берегах реки Брента. Помимо добычи, венгры приобрели политический опыт, постигая все тонкости отношений в регионе, а также исследовали маршруты самого короткого пути на территории, которые в течение следующих пятидесяти лет станут излюбленной целью их набегов. Использовав неразбериху, которая началась в империи франков из-за смерти Арнульфа в конце 899 г., мадьяры, возвращаясь домой в 900 г., легко подчинили своей власти Паннонию (Задунавье, включая его восточную — ныне австрийскую — область). Та же участь в 902 г. постигла и Великоморавскую державу. К моменту кончины Кусана (в результате баварской интриги) в 904 г. и Арпада в 907 г. венгры уже заселяли обширные пространства в Карпатском регионе. Причем их поселения со всех сторон были защищены широкой каймой безлюдной пограничной зоны.

Что же касается внутриполитических процессов того времени, то из-за скудости письменных источников о них мало что можно утверждать с достаточной степенью определенности. Венгерское общество в то время по-прежнему было основано на кровных, родовых связях и состояло из кланов. Несколько объединенных кланов составляли племя как боевую единицу. Племена отличались одно от другого происхождением, обычаями, говором и другими чертами, свойственными каждому племени как высшей ступени кровно-родовой общности. Представители средневековой венгерской аристократии позднее обосновывали свои наследственные права на власть и собственность тем, что они будто бы являются прямыми потомками вождей всех 108 (предположительно) кланов, завоевавших регион. Сам же процесс завоевания, однако, мало известен и вызывает яростные споры. Вероятно, это был медленный и постепенный процесс, когда каждое племя понемногу расширяло свои владения в Трансильвании, на Среднедунайской равнине, а также в Задунавье в течение тех семи-восьми лет, что длилось завоевание. Это доказывает и топонимика тех поселений, в названиях которых присутствуют имена племен: ньек, медьер, кюрт-дьярмат (первоначально, возможно, два самостоятельных племени), тарьян, енё, кер, кеси.

После захвата всей территории региона два верховных правителя мадьяр присвоили также центральные области в Подунавье. Чуть позже княжеский титул, верховная власть и центральные области оказались в руках наследников Арпада. Однако власть верховного правителя была отнюдь не безграничной, несмотря на все усилия, предпринимавшиеся самим Арпадом для установления гегемонии своей семьи. Хотя князь владел самой большой земельной собственностью, каждый племенной вождь (úr) на территории своего племени (úrság; ср. современное венгерское слово ország — страна) обладал неограниченной властью местного царька. Дьюла, по значимости уступающий только верховному князю, стал независимым правителем Трансильвании, а хорка — властителем западной части Задунавья. Племенному вождю подчинялись главы кланов () и богачи (bőség), составлявшие слой военной аристократии и командовавшие во время походов рядовыми воинами, которых несколько позднее станут называть иобагионами. Все эти группы по численности составляли около одной пятой части венгров, заселивших земли Карпатского бассейна. Все остальные принадлежали либо к классу крепостных, к «бедноте», к рабам или же к ремесленникам, обслуживавшим — что подтверждает их обобщающее название «удворники» — элиту мадьярского общества, но жившим в отдельных, замкнутых сообществах и пользовавшимся определенной свободой: плотникам, горшечникам, кузнецам, медникам, меховщикам и т. д. Такие же поселения ремесленников были свойственны соседним славянским государствам, таким, как Польша и Богемия, да и в самом Карпатском бассейне многие из них, видимо, были по происхождению славянскими. Проживало здесь и немало мусульман, которых племенные вожди обычно назначали сборщиками пошлин на переправах и переездах, или же это были купцы из дальних стран, привозившие предметы роскоши для немногочисленной элиты, которая с семьями и слугами занимала богатые резиденции, буквально купаясь в роскоши. Рядовые воины жили, как и весь остальной народ, в селах и деревнях. Численность всего населения, по различным оценкам, колебалась от 300 до 600 тыс. человек, а мадьяр среди них было от 100 до 400 тыс. (В настоящее время более вероятными считаются большие цифры.)

Хотя географические и особенно гидрографические условия существования в те времена разительно отличались от нынешних и обширные территории в низовьях рек большей частью являли собой поймы и болота, земли оказались более или менее пригодными для ведения полукочевого образа жизни, который сложился у мадьяр в Этелькёзе. Как описывают мусульманские источники конца IX в., на зиму мадьяры всегда возвращались в свои зимние жилища, как правило, расположенные в долинах рек, особенно в речных дельтах и устьях. Это и были их постоянные поселения. Весной, прежде, чем идти на пастбища вверх по течению рек, мадьяры засеивали пахотные земли вокруг своих деревень, а осенью возвращались домой и собирали урожай зерновых.

Передвигаясь вдоль рек, мадьяры покрывали значительные расстояния, и привычка к этому сохранилась у них даже после переселения на новые земли. По крайней мере, известно, что их родоплеменные вожди со свитами летом вели кочевой образ жизни, перегоняя стада. Ко времени завоевания, впрочем, многие мадьяры вполне приспособились к условиям оседлой жизни. Они сеяли пшеницу и рожь, а также ячмень и просо; они уже знали виноградарство и выращивали хмель, из которого варили пиво. Основной же технической культурой была конопля. Среди землепашцев жили и ремесленники, в основном кожевники и железных дел мастера, искусство которых к тому времени поднялось до высокой степени совершенства. Знакомство с бытом местного славянского населения, которое занималось овощеводством, выращиванием льна и других культур, требовавших не столько тягловой силы животных, сколько кропотливого человеческого труда (собственно, сами славяне не были создателями этой типично западной — франкской — структуры растениеводства, они лишь сыграли роль передаточного звена, познакомив с ней мадьярских пришельцев), и последующая быстрая ассимиляция славян венграми весьма способствовала усилению тяги к оседлой жизни. В результате к тому времени, когда традиционные грабительские набеги на ближних и дальних соседей на юге и на западе стали невозможными, военная аристократия, да и все венгерское общество в целом, лишившись возможности жить за счет добычи, смогли переключиться на иные, внутренние источники существования.

Разумеется, этот процесс протекал постепенно, растянувшись на несколько десятилетий. Пока же процитированная в начале главы страстная молитва вполне соответствовала исторической правде. Грабительские набеги (не без тщеславности именуемые в традиционной венгерской историографии походами — с легкой руки представителей романтического национализма, восторжествовавшего с XIX в. в нашей науке), во время которых сжигали дотла целые деревни, насиловали, убивали, не были актами планомерно проводившейся «внешней политики». Они преследовали одну-единственную цель — заурядный грабеж. Тем не менее, в целом, их можно считать закономерными проявлениями системы общественных отношений того времени. Готы, вандалы и франки в V в., ломбарды и авары в VI–VII вв., норманны и венгры в IX–X вв., монголы в XIII в. — все они использовали набеги как средство поддержания своего материального положения. Кроме того, следует сказать, что и т. н. «цивилизованные народы» того времени (франки, жители Моравии, несколько позднее немецкие князья) опустошали земли своих соседей, а те, в свою очередь, — их земли. Враждуя между собой, они предлагали венгерским конникам принять участие в очередном походе (подобно тому, как Византия в течение всей своей тысячелетней истории использовала своих скифских соседей). И наконец, те венгры, что совершали набеги, составляли далеко не все их сообщество. Фактически в них принимало участие ничтожное меньшинство народа — аристократы и профессиональные воины, а их (только взрослых мужчин) было не более 20 тыс. человек. Обычно регулярные, почти ежегодные набеги совершали лишь отряды одного-двух племен, иногда двигаясь в разных направлениях одновременно. Их воинские победы определялись целым рядом факторов. Это были превосходные наездники, мастерски владевшие искусством стрельбы из лука. Кроме того, они владели специальной тактикой, созданной еще кавалерией Древней Персии и детально описанной императором Византии Львом Мудрым. Суть ее в том, что стремительная атака внезапно превращается в спланированное «бегство», в результате которого противника заманивали в специально подготовленную ловушку и окружали находящимися в засаде основными своими силами, а потом осыпали градом стрел и добивали в ходе рукопашного сражения. Однако, несмотря на все свое воинское мастерство, венгры не могли бы так легко одерживать победы, если бы государства, некогда входившие в империю Карла Великого, не переживали в тот период состояние анархии и внутренних междоусобиц, а Византия не испытывала трудностей, связанных с необходимостью защищать свои границы от постоянных набегов кочевников и болгар.

Как бы то ни было, мадьярская конница во время набегов жгла и грабила города и села соседей, подчас глубоко вторгаясь на их территорию, доходя до Кастилии и Омейядского халифата в Испании, до Бургундии во Франции и до Апулии (Салентина) в Южной Италии, хотя обычно зона их военных действий ограничивалась землями Германии, Северной Италии и Византии. Пользуясь широко распространенным среди тюркских кочевых народов приемом, венгры регулярно грабили одну и ту же территорию, пока ее правители не осознавали необходимость «покупать» временное спокойствие путем выплаты ежегодной дани. Единственное более или менее значительное карательное контрнаступление западных правителей на венгров, предпринятое в 907 г. баварским князем, завершилось провалом. Первые же трудности для мадьяр начались с восхождения на германский трон бывшего правителя Саксонии Генриха I, прозванного Птицеловом. В 924 г. он на девять лет откупился от венгерских набегов. Эти годы он использовал для укрепления и реорганизации немецкой кавалерии. В 933 г. Генрих I отказался от дальнейшей выплаты откупных. Его армия преградила путь войскам разгневанных мадьяр неподалеку от Мерзебурга. Здесь он одержал первую крупную победу над ними, при этом могущество Венгерского княжества оказалось подорванным не столько вследствие потерь в живой силе, сколько в результате утраты финансовых поступлений. С этого момента организаторы набегов на запад сконцентрировали свое внимание на верхненемецких землях. Но со временем сын Генриха I — Оттон I Великий укрепил королевскую власть и над южными областями Германии. Участники набегов на них все чаще стали сталкиваться с достойным отпором. В 951 г. Генрих, герцог Баварский, разграбил Паннонию и разбил в Северной Италии венгерские войска. А разгром в 955 г. в битве под Аугсбургом объединенной группировки под командованием Булчу и двух других племенных вождей — Лела (Лехела) и Шура, покончил с мадьярскими набегами на западные земли. Фактически после Мерзебурга главной целью их набегов стали Балканы и Византия, которая после кампании 934 г. также выплачивала им регулярную дань. Но эти набеги на юг, однако, были не столь регулярными и жестокими, как на Германию. Их целью был не столько грабеж, сколько стремление заставить соседей продолжать платить дань. Набеги прекратились лишь после 970 г., когда венгерские войска в союзе с киевским князем Святославом, стремившимся закрепиться на Балканах, были разбиты в битве под Аркадиополисом, близ города Византий.

Аугсбургское сражение (955) обычно рассматривается в качестве поворотного пункта в истории Венгрии и всей Европы. Считается, что оно положило конец нападениям варварских народов на цивилизованный Запад и заставило само венгерское общество покончить с кочевничеством и стать оседлым государством, отречься от язычества и принять христианство как условие своего вхождения в семью христианских народов. Ныне ясно, что это сражение во многих отношениях имело не столько реальное, сколько символическое значение. «Поворотный пункт» на самом деле не стал радикальным поворотом. Он скорее способствовал тому, что в венгерском обществе возобладали собственные, внутренние тенденции развития, изменившие его облик. Конечно, перемены произошли не за один год; они заняли всю вторую половину X в. Причем касались они не только государственных образований на территории Карпатского бассейна, имевших тесные связи с Западом, но и, пожалуй, практически всех земель к северу и востоку от Эльбы и Дуная. Именно по руслу этих рек была проложена восточная граница Западной Европы, внутри которой — после завоеваний Карла Великого — стало быстро формироваться и обретать мощь средневековое европейское сообщество. Оно, в целом, по-прежнему опиралось на идущий от варваров принцип наследственного неравенства, но, тем не менее, отличалось от ранее существовавших социальных структур. Отныне основным мерилом общественного положения человека становятся не понятия «свободный — несвободный», а земельная собственность (феод), то есть статус гражданина в новом обществе начал определяться размером его земельного надела и характером его прав на владение им. Общество расслоилось на два основных класса: тех, кто владел землей, и тех, кто ее обрабатывал, благородных дворян и простолюдинов-крестьян. Необходимость иметь свиту и собственную дружину, с которой столкнулся каждый из племенных вождей, предоставляла рядовым воинам возможность сменить свое независимое положение, которое делало их подверженными превратностям судьбы (каждый мог как подняться по общественной лестнице, так и потерпеть фиаско, оказавшись на дне — в числе несвободных слуг-сервов), на гарантированное положение вассала. Принеся клятву верности своему господину, в которой обещал служить ему верой и правдой, мечом и советом, вассал получал от сеньора поместье, позволявшее ему поддерживать свою боеспособность. Понятие благородства стало восприниматься как тесно взаимосвязанное с таким явлением, как рыцарство: дворянин, чтобы соответствовать своему званию, должен был иметь хорошую лошадь, различные виды тяжелого вооружения, доспехи и нескольких оруженосцев. Система вассальной зависимости привела к созданию откровенно иерархической политической структуры общества, во главе которой стояли монарх и его «великие вассалы» — герцоги и графы, епископы и архиепископы. Однако в этой структуре напрямую подчинялись друг другу только представители двух смежных социальных слоев.

Институт вассальной зависимости регулировал взаимоотношения внутри элитарных сословий, тогда как отношения между землевладельцами и их «подчиненными», в основном крестьянами, для которых помещик был и хозяином, и судьей, определялись манориальной системой. В соответствии с ней крестьяне за право пользования помещичьей землей платили оброк и отрабатывали барщину, имея право на часть собственного урожая. И хотя дворянство состояло из потомков той военной аристократии, что завоевала новые земли, крестьянство представляло собой наследников подчиненной ей массы рядовых членов племен, а родственные связи оставались весьма важными для общественных отношений, — принцип кровничества был уже заменен все более и более усложнявшейся системой территориального управления, освященного авторитетом и властью римской христианской церкви как главы монашеских орденов и клерикальной организации для светской паствы.

Когда полукочевники мадьяры появились у границ западного мира, эти структуры и институты не только сформировались и вызрели, но и начали проходить первые испытания, что было обусловлено ослаблением централизующей королевской власти, не сумевшей удержать могущественных вассалов, соперничеством между римской (латинской) церковью во главе с римским папой и византийским православием (греческой церковью) во главе с константинопольским патриархом, а также отсутствием дисциплины в монашеских орденах и единообразия в монастырских уставах. К середине X в., однако, Запад и его социальные структуры, вкратце описанные выше, вновь начали возрождаться из хаоса. Конфликт между церковными организациями Рима и Константинополя, в конце концов, привел к расколу 1054 г. Реформирование ордена бенедиктинцев (чему весьма способствовало развитие культуры и учености), известное в истории под названием «Каролингское возрождение», а также реформы Оттона I, восстановившего в 962 г. империю на западе, убедительно дали понять ее северным и восточным соседям, что феодальное общество вновь «поднялось с колен» и «расправило плечи» и готово бросить им вызов.

Некоторые из соседей быстро отреагировали на изменение ситуации. Те же, кто не сумел этого сделать, были полностью истреблены или же надолго оказались под иноземным господством. Легче всего к переменам приспособились те народы, которые к тому времени сами были готовы усвоить новые формы правления с их жесткой иерархичностью и обязательным христианством в любом из двух его вариантов. Для этого один из бывших племенных вождей уже должен был возвыситься над остальными вождями, подавив их сопротивление. Это было не столь уж сложно, так как наличие постоянной внешней угрозы настоятельно диктовало необходимость консолидации политических образований и централизации новой суверенной власти. В IX в. на Балканах и в конце X в. в Киевской Руси этот процесс, протекавший под влиянием Византии, привел к значительному усилению единоличной власти болгарских ханов в первом случае и новгородских князей, выходцев из варягов (норманнов), — во втором. Под знаменами римской церкви тот же самый процесс происходил во всех владениях норманнов, в Богемии Вацлава Святого и первых Пржемыслов или в Польше во времена князя Мешко I и первых королей из династии Пястов во второй половине X в. Благодаря своему географическому положению и принимая во внимание разного рода политические соображения, венгры могли выбрать любой из этих двух путей развития.

Первые серьезные шаги по стабилизации внутренней ситуации и созданию надежной территориальной системы управления, равно как и попытка крестить народ мирным путем с целью приспособления к внешнему христианскому окружению, были предприняты около 950 г. в период правления внука Арпада — князя Файса (Фаличи). Работы по укреплению его резиденции-крепости, скорее всего, были вызваны не только угрозой возможной интервенции, но и необходимостью защититься от внутренних врагов — мятежных племенных вождей. Что касается христианства, то, поскольку в середине X в. венгерско-немецкие отношения (при любых обстоятельствах олицетворявшие венгерско-западные связи в целом) находились в состоянии полнейшего упадка, Рим не мог конкурировать с Византией, отношения с которой у венгров были не столь напряженными. Дипломатические связи между ними поддерживались с момента появления венгров в регионе, поход 934 г. закончился девятилетним перемирием, а демонстрация силы в 943 г. привела к его продлению еще на пять лет. Находясь в составе депутации 948 г., Булчу принял православие, как вскоре и дьюла, встретивший в своих владениях на берегах Тисы византийские миссии.

В 957 г., однако, император Константин прекратил выплату ежегодной дани венграм, возможно, под влиянием внешней политики Оттона I. Немецкий король, вскоре ставший императором «Священной Римской империи», отказался от политики своего предшественника Карла Великого, который стремился вообще избавиться от аваров. Не ставя перед собой цели уничтожить своих соседей-полукочевников, Оттон I лишь хотел подчинить их своей власти, сделать собственными вассалами, что было невозможно без их христианизации. Оттону, по-видимому, удалось убедить легатов императора Константина (956) в том, что мадьяры — отъявленные безбожники и Византия не может поэтому испытывать к ним никакой приязни. Показательно, что во второй половине правления вождя союза племен Такшоня, еще одного из внуков Арпада, в 955 г. сменившего Файса, набеги венгров на Византию резко участились. Верно также и то, что Такшонь неохотно следовал по пути, указанному ему Оттоном I. Он, в частности, согласился на христианизацию, но потребовал, чтобы присланный епископ, как и весь епископат, подчинялись непосредственно Риму, что не входило в планы нового германского императора.

И все же ко времени его кончины и начала правления князя Гезы (ок. 970) условия для формирования будущего Венгерского королевства уже вполне созрели. Набеги вообще перестали приносить выгоду. Земледелие, к которому мадьяры приобщились еще в Этелькёзе, за столетие их пребывания на просторах Карпатского бассейна стало для них основным видом занятий, приучило к оседлой жизни. Греческое православие было практически вытеснено латинским церковным влиянием. Все это подготовило почву и создало весьма благоприятные условия для последовавших затем преобразований. Фактически все ждали появления сильного, решительного лидера, политическая воля и прозорливость которого не входили бы в противоречие с соображениями нравственного толка, что могло помешать ему исполнить триединую историческую миссию. Во-первых, номинальная власть князя, по идее, стоявшего над дьюлой и другими племенными вождями, которые признали его верховенство и обязались помогать ему в борьбе против иноземных агрессоров, но одновременно содержали собственные, независимые дворы и свиты, оставляя себе все местные налоги и сборы, должна была смениться подлинной властью монарха, опирающегося на институты территориальной системы управления. Во-вторых, для содержания необходимых для реализации реформ вооруженных сил следовало создать единую общегосударственную систему снабжения, транспорта и таможен. И в-третьих, нужно было пропагандировать христианство, чтобы превратить церковь в самую массовую государственную организацию. Это было не только целью, но и средством достижения вышеупомянутых политических задач: внушая пастве мысли о смирении («воздай кесарю кесарево»), христианская церковь также служила орудием подавления языческих верований и традиций, тесно переплетенных с родоплеменной, клановой организацией общества. Венгрии в определенном смысле повезло: один за другим на ее престол взошли несколько правителей княжеского рода, обладавших необходимыми для того времени качествами. Оружием и кровью, силой власти и личными достоинствами — харизмой, как принято ныне говорить, они сумели добиться стоявших перед ними целей.

Создание династий и христианство, святые и законодатели

Когда Такшоня похоронили по языческому обряду, а его сын, праправнук Арпада, Геза был поднят на щит как новый князь, что опять-таки было в духе древних племенных обычаев, политическая ситуация в Центральной Европе резко изменилась. Обитавшие здесь народы, прежде всего, венгры, оказались «зажатыми» между двумя сильными, стремящимися к экспансии империями христианского мира. Пока от границ империй ее отделяли буферные государства, давление, испытываемое Венгрией, было не столь сильным и прямым. Однако в 971 г. Византия аннексировала Болгарию, а на западной — баварско-венгерской — границе неспешно, но неумолимо шло немецкое наступление. Потенциальная опасность превратилась в реальную угрозу в 972 г., когда два императора заключили между собой союз, скрепив его династическими узами брака между сыном Оттона I и греческой принцессой. В этой критической ситуации венгров могло спасти только обращение в христианство.

Учитывая напряженные отношения, которые складывались в течение всего последнего десятилетия между Венгрией и Византией, и сравнительно нормальные контакты между Венгрией и «Священной Римской империей», вполне логичным представляется то, что Геза обратился именно к Оттону I. По распоряжению императора, бенедиктинский монах Бруно из Санкт-Галлена был посвящен в сан епископа и отправлен в Венгрию. Уже будучи крещеным, христианским князем, Геза послал в 973 г. своих представителей на ассамблею в Кведлинбурге с выражением дружеских чувств и намерений по отношению к императору. Следует, однако, отметить и то, что, в отличие от других новых династических правителей Европы (Харальд I Синезуб, король датский; чешский князь Болеслав II, а также Болеслав I Храбрый, сын поляка Мешко), посетивших ассамблею в качестве верных вассалов императора, Геза от поездки воздержался. Таким образом, он заложил основы внешней политики Венгрии на протяжении всего средневекового периода. Ее суть состояла в утверждении статуса Венгрии как равноправного члена христианского содружества народов, не признающего никакой иноземной власти. Христианская же благочестивость самого Гезы вызывает очень серьезные сомнения. По словам Титмара, мерзебургского епископа, он, поклоняясь Господу, продолжал чтить и старых языческих богов. Когда его упрекнули за это, ответил так: «Я достаточно богат и силен, чтобы позволить себе подобное».

Своим богатством Геза был обязан разного рода сборам, налогам, податям и повинностям, которые собирались по всей стране значительно более успешно, чем во времена правления его предшественников. Он сумел добиться этого безжалостным подавлением своенравных племенных вождей, а также всех остальных глав родов и кланов, которые не желали признавать его верховенство. Первый христианский правитель Венгрии, наделенный чрезвычайной политической проницательностью, все-таки оставался грубым полуварваром, «очень жестоким человеком, убившим многих людей в приступах внезапного гнева», по свидетельству того же Титмара. Подробности его борьбы за установление сильной централизованной власти в стране малоизвестны. Тем не менее, к концу его правления власть князя простиралась практически на всю страну, за исключением владений правителя Трансильвании Дьюлы (название наследственной должности стало родовым именем, сохранявшимся в течение жизни многих поколений).

Военные успехи Гезы объясняются рядом факторов. Он укрепил свои крепости и поместья, привлек на службу много рядовых воинов-иобагионов, которые ушли из племенных ополчений, как только закончилась эра грабительских набегов. Одновременно князь мог полагаться на свою элитную тяжелую кавалерию, состоявшую в основном из иностранных наемников (варяги, хорваты, болгары) под командованием немецких рыцарей-швабов, которые составляли ближайшее окружение — ядро свиты — Гезы наряду со священниками-миссионерами. И, наконец, последним, но весьма важным обстоятельством было умение и желание Гезы поддерживать мир и сохранять союзы с соседями, если не брать во внимание его затяжную вражду с Генрихом, герцогом Баварии. Благодаря этому он имел возможность сконцентрировать все внимание на внутренней политике, тем самым упрочив свою власть.

Своими успехами король Иштван, сын Гезы, затмил заслуги отца, хотя, в значительной мере, лишь завершил начатое им дело. И Макиавелли, и Руссо считали, что самое трудное в работе правителя-реформатора — это уничтожение старого, а не создание нового общественного порядка. Геза не только превосходно справился с первой задачей, но и построил полуварварское государство, в котором большая часть экономических ресурсов и военный потенциал уже были централизованы и сконцентрированы в руках правителя. Однако это было еще непрочное государственное образование, удерживаемое от распада исключительно сильной рукой, по локоть обагренной кровью, строившееся на не зависящих от личности монарха институтах светской и церковной власти и кодексе манориального права (что только и могло сцементировать новый порядок), находившихся еще в зачаточном состоянии. Кроме того, принятие западной модели общественного устройства подразумевало замену крещеного князя коронованным королем, ибо только коронация (деяние столь же сакральное, как и посвящение в сан) символизировала бы окончательное приобщение страны к государствам христианской Европы и гарантировала бы, что ее государь будет принят на равных монархами Запада.

Сын Гезы, рожденный около 975 г. под именем Вайк и получивший при крещении в новой княжеской столице Эстергоме имя Иштван, был коронован и принял знаки королевской власти из рук легата римского папы Сильвестра II. Фактически это означало, что король Венгрии не должен признавать над собой ничьей земной власти, конкретно — власти германского императора, поскольку он сам обладал самым высоким титулом светских правителей западного мира. Символическое значение факта возложения короны руками римского папы, а не светского правителя всегда очень высоко оценивалось в Венгрии. Это возвышало венгерских королей в их собственных глазах, как и во мнении потомков. Однако если посмотреть на это под несколько иным углом зрения, то едва ли случайной представляется почти одновременная коронация монархов Венгрии и Польши. Явным образом амбиции местных правителей совпали с генеральной стратегией расширения respublica Christiana, активными проводниками кото- рой являлись и римский папа, и император Оттон III. Соответственно обе коронации получили их благословение.

Помимо сложностей в международных отношениях, Иштвану, чтобы получить корону, необходимо было отстоять свое право на власть внутри страны. Стремясь унаследовать престол отца, он, по сути, был вынужден пойти на коренные преобразования в самой системе наследования, что на много столетий вперед предопределило ход развития венгерской истории. В Западной Европе к этому времени уже утвердился принцип первородства, который заменил принцип старшинства, в соответствии с которым наследником оказывался не старший сын усопшего, а старший мужчина рода. Когда умер Геза, старшим в роду стал его племянник, Коппань, лидер юго-западной области Шомодь, которую он получил за отказ от престола в пользу Иштвана, достигшего к тому времени совершеннолетия. Тем не менее, Коппань восстал сразу после смерти Гезы в 997 г. Однако решающая битва стала копией типичных сражений с немцами во время последних венгерских набегов: хорошо обученная и вооруженная по последнему слову военной науки тяжелая кавалерия Иштвана, подобно рыцарям Оттона под Аугсбургом, сокрушительным ударом обратила в бегство армию Коппаня. Сам Коппань пал на поле боя. Его тело четвертовали и повесили на воротах четырех замков: Веспрема, Дьёра, Фехервара и Дьюлафехервара — родового замка Дьюлы, дяди Иштвана и правителя Трансильвании.

Дьюла и его «сосед» Айтонь, землевладелец из долины Марош, несомненно, были в числе тех, кто не спешил присоединиться к дружным крикам: «Боже, храни короля!» на церемонии коронации, состоявшейся на Рождество в 1000 г. (либо на Новый год, 1 января 1001 г.). Их владения стали убежищем для всех сторонников старого порядка, при котором уважали кровные узы и чтили языческих богов. Свита Иштвана и его жены баварки Гизеллы казалась этим приверженцам старины чужой и рабской по духу, а латинское бормотание священников — богомерзким кощунством. Ни Дьюла, ни Айтонь не поднимали оружия против Иштвана, удовлетворяясь тем, что в качестве независимых владык могли вести собственную политику, мешая созданию государства нового типа. Их сепаратизм крайне раздражал Иштвана еще и потому, что они вдвоем контролировали производство и транспортировку очень важного для того времени продукта — соли — из Трансильвании, хотя она считалась монополией князей из дома Арпадов. В 1003 г. Иштван лично возглавил войско в походе против Дьюлы, который сдался без боя и впоследствии (возможно, не ранее 1018 г.) помогал королю подчинить Айтоня.

Сразу после коронации, ведя войны за объединение страны, Иштван параллельно начал создавать государственные структуры, необходимые для установления христианской монархии в Венгрии. В подготовке Иштвана к роли правителя основное значение имело его христианское воспитание, которое приучило его к самодисциплине, к умению повелевать и подчиняться, в отличие от отца, который не умел управлять своими страстями. Решительность, смягченная набожностью, превращала Иштвана в истинного Rex christianissimus, воина во славу Христа. Причем этим значение христианства для Венгрии не ограничивалось. Для правителя переходного периода, стремящегося создать общество, в котором уважают собственность и ценят безопасность, христианство не было исключительно метафизической доктриной или абстрактным кодексом верований. Десять заповедей отрицали деспотизм и произвол, запрещали воровство и убийство решительнее, чем все обычаи времен кочевничества. Заповеди защищали частную собственность как результат личного трудолюбия или же законного наследования, в то же самое время, упрощая и проясняя принципы наследования путем регулирования отношений полов. И, наконец, они побуждали людей смирять гордыню, уважать общество, подчиняться королям, их власти. Венгерское слово király, означающее «король» и заимствованное из славянского корня král, восходит к имени Карла Великого. Согласно взглядам того времени, король по статусу, подобно своему великому предшественнику — императору франков, не имел над собой никакой земной власти и был ответствен только перед Господом.

Не в малой степени распространению христианства способствовало и появление в стране монахов, сопровождавших известных миссионеров (св. Адальберт Пражский и его соратник Радла; аббат Астрик, предположительно доставивший Иштвану корону из Рима; Бруно Кверфуртский, проповедовавший среди «черных мадьяр» во владениях Айтоня), которые были не только учителями новой веры, но также и знатоками важных «религиозных технологий». Орден бенедиктинцев, реформированный в X в. по рекомендациям, разработанным во французском монастыре Клюни, стал очень влиятельной в Европе того времени организацией. Он предотвращал и останавливал частые войны и конфликты проповедью Слова Божьего, став одновременно своего рода лабораторией, в которой создавалось сельское хозяйство нового типа. Монашеский завет жить «в молитвах и трудах» (ora et labora) превратил монастыри в настоящие агротехнические хозяйства со строгой исполнительской дисциплиной и высокой степенью разделения труда. Благодаря этому мужские и женские монастыри (вне зависимости от того, насколько они прониклись «духом Клюни») стали образцами западного образа жизни для населения только что обращенных земель, являясь в то же самое время и центрами создания письменной культуры. Не оставляя забот о душах своих прихожан, священники не считали ниже своего достоинства оказывать им и чисто светские бытовые услуги. Они, например, учили крестьян приемам обработки земли с помощью современных орудий труда и помогали им составлять различные грамоты и документы для нотариусов или для королевской канцелярии. Чанадский епископ Геллерт, умерший мученической смертью и впоследствии канонизированный, стал первым известным церковным писателем Венгрии. Да и сам Иштван не брезговал сочинительством, адресовав свои «Наставления» сыну — герцогу Имре. Латынь как язык письменности начала впитывать в себя различные элементы устной культуры, местного народного языка, хотя первое из сохранившихся произведений, написанных по-венгерски (погребальный плач), датируется не ранее 1200 г.

Таким образом, задача, стоявшая перед воителем Христа, определялась цивилизаторской и просветительской работой в самом широком смысле слова. И Иштван решительно взялся за ее решение, сразу после коронации написав письмо римскому папе, в котором обосновывал необходимость создания в Эстергоме архиепископства и смиренно просил содействия в этом. Архиепископ эстергомский и стал затем главой независимой венгерской клерикальной организации, куда входили также архиепископство в Калоче и восемь епископатов, каждый из которых к концу XI в. имел собственный кафедральный собор и собрание каноников. Особую известность приобрел собор в Секешфехерваре, избранном Иштваном в качестве личной резиденции и ставшем городом традиционной коронации венгерских королей. Важная роль собора определялась и тем обстоятельством, что в Средние века там хранилась корона Венгерского королевства. (Священная корона, символизирующая непрерывность существования венгерской государственности, свой нынешний вид приняла в XI и XII вв. По мнению большинства историков, она состоит из двух головных уборов: низ представляет собой «греческую» корону, полученную королем Гезой I от византийского императора в 1074 г., тогда как ее навершие является «римской» короной, скрепленной с низом во время правления Белы III в конце XII в.) Создав высшие органы церковной власти, Иштван тщательно следил за тем, чтобы церковь не жила своей обособленной от общества жизнью. Согласно приказу, изданному в самом начале его правления, каждые десять сел должны были построить одну приходскую церковь. В Паннонхальме, Печвараде, Залаваре и в других местах были созданы монастыри. Хроники Паннохальмы, начатые в 998 г., через два года после основания монастыря, являются первым письменным памятни- ком венгерской клерикальной культуры. К концу XI в. местная библиотека состояла уже из 80 старинных рукописей. При соборах создавались также школы. По всей видимости, именно для них епископ шартрский по просьбе Бониферта, первого епископа города Печ, выслал около 1020 г. «Грамматику» Присциана — самый широко распространенный в Средние века учебник латинского языка.

Для материальной поддержки церкви Иштван издал указ о сборе церковной десятины, однако подлинной основой клерикального благосостояния и власти, как и повсюду в Европе, явились огромные земельные наделы, дарованные им и его преемниками епископатам, церковным советам и монастырям. Хозяйственно-политическое значение церковных земель по своему масштабу также превосходило собственно религиозное влияние духовенства. Манор — дворянское поместье — с характерными для него экономическими и производственными отношениями, в значительной мере, складывался как подражание подсобному хозяйству монастырей. Идея недвижимой, неделимой и неотчуждаемой собственности была настолько новаторской для венгерского общества, что светские землевладельцы не настаивали на письменной фиксации границ своих поместий вплоть до первых десятилетий XIII в., считая, что и без этого каждый хорошо знает, где его земля. Вследствие действий, которые стали именоваться процессом создания венгерского государства и привели к конфискации двух третей бывшей земельной собственности родов (как самих территорий, так и проживавшего на них населения) в пользу казны, король или, скорее, весь королевский дом Арпадов стал самым крупным землевладельцем страны. Король оказался собственником обширных владений, размерами подчас не уступающих официальным округам. Население каждого его владения обитало в маноре, в центре которого возвышался укрепленный господский замок или дом, достаточно большой для того, чтобы вместить весь двор короля. В течение года монарх со свитой переезжал из манора в манор, потребляя собранную там для них провизию и расходуя накопившиеся средства. Отождествление власти короля с положением крупнейшего землевладельца, сохранявшееся в течение всего периода царствования дома Арпадов, было основой установленного ими абсолютизма патриархально-деспотического толка. Латифундии светских владык, хотя они пока не играли той роли, которую будут играть позднее, в уменьшенных масштабах копировали быт королевского двора. Их владельцами были или вожди родов и кланов, достаточно рано перешедшие на сторону Арпадов, или же наконец-то смирившиеся противники (например, племенной вождь Кабар Аба, взявший в жены сестру Иштвана), но немало среди них было и иноземных рыцарей-наемников, щедро вознагражденных за помощь, которую они оказали королю в борьбе за власть.

Замки (vár), представлявшие собой, как и большинство старинных венгерских городов, населенные пункты, укрепленные каменными или — чаще — кирпичными стенами, теперь оказались в руках короля вместе с окружающими их землями. Именно они превратились в центры военного контроля и светского администрирования, став основой нового политического строя. Иштван прекратил практику переселения воинов-иобагионов племенных ополчений в королевские крепости. Они оставались в замках на положении «замковых людей», несущих воинскую службу и ответственных за боеспособность замка и гарнизона, тогда как обработкой замковых пахотных земель должны были заниматься удворники — обычные землепашцы, которые хотя и считались юридически свободными, но должны были отрабатывать замковые повинности. Военный гарнизон замка состоял из сотен самостоятельных боевых единиц. Командовали гарнизоном особые военачальники (várispán), по должности и обязанностям примерно равные «графу» в империи Карла Великого и других западноевропейских государствах. Они были обязаны управлять округом, или комитатом, т. е. землями, подчиненными замку, от имени самого короля, выполняя его основные функции: контролировать исполнение судебной власти в качестве верховного судьи, собирать налоги и повинности и формировать войско комитата под своим знаменем. В период правления Иштвана было создано до сорока пяти таких комитатов. В наместники выдвигались наиболее преданные и надежные из сподвижников короля. Имена некоторых из них остались в названиях комитатов, как, например, имя Саболча, одного из влиятельных вождей клана, швабского рыцаря Хонта или Чанада, победившего Айтоня.

Наряду с прелатами в состав Королевского совета — высшего органа государственного управления — входили ишпаны. Архиепископ Эстергомский и надор, или палатин (верховный судья, в чью компетенцию входили судебные разбирательства с членами королевской семьи и двора, как у мажордомов в империи Каролингов), являлись руководителями этого совета. Его существование нисколько не противоречило принципу единовластия, не ограничивало прерогатив короля. Напротив, разумный монарх с готовностью обращался к совету, прося его рекомендаций и, следовательно, получая согласие самых влиятельных граждан общества по любому сложному и важному вопросу. Именно благодаря сотрудничеству с советом Иштван смог на первом этапе своего правления издать две книги законов, которые касались в основном сферы церковной жизни и отношений собственности. Они обеспечивали исполнение христианской обрядовости и функционирование церковной системы в целом (включая указ о десятине); в них осуждались насилие и клятвопреступление; уточнялись все манориальные права и нормы (включая понятие личной земельной собственности и юридической зависимости крестьян от помещиков); защищались права вдов и сирот; содержались требования о наказании ведьм и колдунов.

Законодательная деятельность Иштвана явилась громадным шагом вперед по сравнению с практикой кровной мести и улаживания конфликтов путем переговоров, как это было при родоплеменном строе. Более того, она стала первой попыткой «новых варварских» народов Центральной и Северной Европы создать систему правосудия. Наказания были суровыми, но, в целом, не более жестокими, чем во всех кодексах того времени, и, по всей видимости, применялись с высокой степенью эффективности. В результате Венгрия, хотя она и отставала от Запада по уровню материального благосостояния и экономического развития, равно как и по социальной стратификации и организации (здесь политические решения и деятельность одного поколения никоим образом не могли уменьшить колоссального отставания, которое накапливалось в течение столетий), в области законодательства оказалась вполне на уровне самых развитых стран Западной Европы, к окраинам которой она и примкнула. Частично это объясняет популярность, которой Венгрия пользовалась в течение нескольких последующих веков среди многочисленных переселенцев, независимо от рода их деятельности и верований. Второй тому причиной мог быть открытый характер венгерского общества. Иштван в своих «Наставлениях» герцогу Имре высказывал убеждение, что одноязычные царства внутренне слабы и иноземцев следует приваживать и опекать. Конечно, слово «царство» в данном контексте, по-видимому, подразумевает не всю страну в целом, а лишь узкий круг лиц, допущенных к государственным делам, т. е. королевский двор. Следовательно, речь идет о практике набора гвардии и телохранителей королевской особы из иностранных рыцарей, а не о радушном отношении к иноземцам вообще. Однако, как бы там ни было, численность подданных Венгерского королевства к 1200 г. достигала примерно 2 млн. человек, что никоим образом не могло быть следствием только естественного прироста населения.

Королевство Иштвана, канонизированного в 1083 г., не только стало неотъемлемой частью христианской Европы, но и превратилось в наиболее уважаемое и, возможно, самое могучее из новых государств, образованных во второй половине X в. Кроме того, оно единственное среди них обладало совершенно уникальной привилегией: его церковь подчинялась непосредственно и исключительно Риму. Стабильность международного положения Венгрии обусловливалась тем, что император Византии Василий II Болгаробойца являлся надежным союзником Иштвана, а император «Священной Римской империи» Генрих II был его шурином. Первый помогал Иштвану в борьбе против болгарского царя Самуила; вместе со вторым они отвоевали венгерские земли, захваченные польским королем Болеславом I Храбрым. Когда преемник Генриха II — Конрад II вторгся в Венгрию в 1030 г., новое королевство было достаточно сильным, чтобы самостоятельно дать ему отпор.

Вскоре, однако, возникли обстоятельства, поставившие под угрозу все эти достижения. В 1031 г. единственный сын Иштвана герцог Имре трагически погиб во время охоты. На самого Иштвана было совершено покушение, и он чудом спасся. По приказу Иштвана его кузен Вазул был ослеплен и лишен слуха с помощью расплавленного свинца (обычный для того времени метод наказания за предательство, лишавший виновного всякой способности к общественной деятельности). Последовательность этих событий не вполне ясна. Однако, по всей видимости, они были взаимосвязаны между собой и наверняка имели отношение к проблеме наследования престола. Вазул как старший мужчина из рода Иштвана мог сам претендовать на трон или ходатайствовать в пользу одного из троих своих сыновей (бежавших из страны вскоре после описанных событий) на основании принципа старшинства — того самого, который был отвергнут Иштваном и его отцом, отказавшими Коппаню в правах на трон, а затем разгромившими его войска. К тому же в хрониках Вазул описывается как язычник. Таким образом, Иштван имел более, чем весомые основания расправиться с кузеном, предпочтя ему Петера Орсеоло, сына своей сестры от дожа Венеции. Однако передача престола наследнику по женской линии была также делом неслыханным. Даже те подданные, которые выиграли от проведенных преобразований, не чувствовали удовлетворения: бедные считали, что слишком тяжелы поборы, а богатые — что их чересчур ограничивают и стесняют. О тех же, кто остался у разбитого корыта, как, например, обедневшие главы родов и кланов или же свободные общинники, оказавшиеся в крепостной зависимости, и говорить не приходится. Они были против перемен, и интриги с наследованием власти дали им повод выразить свое недовольство новыми порядками, как только в 1038 г. основатель государства, крепко державший их в узде, скончался.

Петер был рыцарем без страха и упрека и отличался глубокой набожностью. Однако у него не было таких качеств, как умение приспосабливаться к обстоятельствам, терпимость и пр., которые, как уверял Иштван в своих «Наставлениях», лежат в основе политического благоразумия. Петер ввязался в бессмысленные авантюры в Польше и на Балканах. Щедро оделяя церковь дарами, он, тем не менее, умудрился перессориться с высшим духовенством, лично снимая епископов и пользуясь церковными сбережениями. Он повышал налоги. И, хотя свита Иштвана также в основном состояла из иноземцев, по-видимому, не случайно именно Петера стали открыто обвинять в том, что он окружил себя «тараторящими итальянцами» и «рычащими немцами». В 1041 г. восставшие магнаты изгнали его из страны, посадив на трон другого племянника Иштвана — загадочного Абу Шамуэля. Немногие начинали править при столь неблагоприятных обстоятельствах. Его предшественник нашел пристанище при дворе императора Генриха III, который вследствие этого получил прекрасную возможность вмешиваться в дела Венгрии, тем самым отомстив за поражения отца в 1030 г. Кроме того, сыновья Вазула — Бела, Эндре и Левенте, — также находясь за границей, ждали своего часа. Генрих III, как и можно было заранее предсказать, вторгся в Венгрию в 1042 г., лично восстановил на престоле в Фехерваре (1044) своего протеже Петера и взамен получил от него клятву в вассальной верности.

Петер был верен своей клятве, безропотно подчиняясь сам и позволяя грабить страну. Подданные не одобряли политику Петера, и маятник истории вновь качнулся в другую сторону. В 1046 г. восстали т. н. низы, движимые, прежде всего, желанием сохранить древние языческие порядки. Этим с готовностью воспользовались аристократы, чтобы избавиться и от Петера, и от его иностранной свиты. Они направили сыновьям Вазула приглашения вернуться на родину, однако корону Венгрии предложили не старшему из них — язычнику Левенте, а убежденному христианину Эндре, проведшему годы изгнания при дворе киевских князей и на личном опыте убедившемуся в том, сколь необходимо для политической стабильности государства наличие церковной власти. Все это позволяет сделать вывод о том, что магнаты не собирались разрушать то, что было создано Иштваном. Наоборот, они хотели восстановить христианскую монархию во всей полноте. Эндре, сделав вид, что симпатизирует восставшим (убившим многих епископов и священников до момента его прибытия; одним из них был и упоминавшийся выше Геллерт, сброшенный с горы в Буде, которая до сих пор носит его имя), разгромил войска Петера и приказал его ослепить, а затем подавил само восстание. Находясь на престоле, Эндре I (1046–60) считал своей главной задачей сохранение независимости Венгерского королевства и, пользуясь дипломатической поддержкой Киева и Византии, всегда ревностно наблюдавших за немецкой экспансией, в 1051 и 1052 гг. отразил две массированные попытки Генриха III вновь подчинить себе Венгрию.

Затем Эндре постарался упрочить свои позиции, добившись руки дочери Генриха III для своего малолетнего сына Шаламона, назначенного наследником престола. Не в первый, но и не в последний раз в ранний период венгерской истории это вновь привело к возникновению «синдрома Коппаня», а именно к схватке за трон между сыном короля и старшим в роду, т. е. к конфликту права первородства с правом старшинства, всегда чреватому междоусобицей и вмешательством извне во внутренние дела государства. До самого рождения Шаламона Эндре не возражал против того, чтобы престол перешел к его брату Беле, популярному в народе. Для него специально был учрежден титул герцога и отведены огромные земельные владения на севере и востоке страны. Теперь же (об этом мы знаем из летописей) он предложил Беле на выбор корону или меч — символы королевской и герцогской власти — со скрытым намеком на то, что умертвит его в случае «неверного» выбора. Белу предупредили, и он сделал «верный» выбор — взял меч. Однако вскоре он бежал в Польшу, чтобы вернуться оттуда во главе армии. Эндре, по иронии судьбы поддержанный германским императором Генрихом IV, братом его снохи, был убит и похоронен в знаменитом бенедиктинском аббатстве в Тихани, которое сам же помог основать. Главным событием короткого — всего тысячедневного — царствования Белы I (1060–63) стало второе восстание язычников в 1061 г.

Обстоятельства этого события весьма красноречивы. Как и пятнадцать лет назад, восставшие связывали свои надежды с новым правителем. Именно к нему в его резиденции в Фехерваре они обратились с просьбой изгнать христианских священников и вернуться к языческой вере отцов. Это подтверждает то, что к середине XI в. старая система кровной связи и основанная на ней клановая иерархия пришли в полный упадок. Низы уже не видели в своих более состоятельных родственниках, с кем они легко находили общий язык, подлинных представителей власти. Они полагали, что сила и влияние теперь сосредоточены в руках далеких от них аристократов, с санкции которых они считали правильным и необходимым апеллировать прямо к «доброму королю». При этом новый общественный порядок и его институты в обоих случаях доказали свою прочность. «Добрые короли» без проблем «разбирались» с восставшими, хотя их собственное положение было более, чем шатким.

Когда Бела в результате несчастного случая погиб, император Генрих IV уже начал широкомасштабное наступление на Венгрию с целью посадить на престол сына Эндре Шаламона, который в 1060 г. бежал в Германию. Это наступление стало одним из эпизодов борьбы за наследство между представителями ветви Вазула дома Арпадов. Пришла пора в изгнание отправляться сыновьям Белы. Вскоре, однако, им удалось примириться с Шаламоном (1063–74), а старший из них, Геза, даже получил герцогские владения, некогда принадлежавшие его отцу. Он активно помогал королю, ведшему войны с печенегами и с Византией, но ссоры из-за военной добычи и, возможно, придворные интриги привели к тому, что между ними разгорелась вражда. Победителем из нее вышел старший по возрасту и опытный Геза. Шаламон, которому в то время исполнилось лишь 22 года, опять бежал в Германию, на сей раз прихватив королевскую казну и предложив Генриху IV клятву вассальной верности в обмен на военную помощь. Прельщенный подобной перспективой, Генрих IV направил в Венгрию войска, но они были изгнаны. Со своей стороны Геза I (1074–77), став реальным властителем страны, долго не мог короноваться и, таким образом, узаконить свою власть. Когда в Риме началась процедура изучения его прав на венгерский престол, он надеялся (и имел на то основания), что папа Григорий VII, конфликтовавший с германским императором, поможет ему. Григорий, однако, стремился превратить папский престол в единственный источник политической власти в Европе. В качестве очередного шага на пути к достижению этой цели он видел лишь один вариант: Геза получает корону в обмен на положение вассала римской церкви. Это предложение было отвергнуто правителем Венгрии, и он принял корону из рук своего тестя — византийского императора Михаила VII, который не ставил никаких условий. (Эта корона была настоящим произведением искусства, которое сто лет спустя стало нижней частью той Священной венгерской короны, которую мы имеем сегодня.)

Преждевременная смерть Гезы положила конец нескольким десятилетиям беспрестанных конфликтов из-за престола, коротких царствований и слабых королей. Сыновья Гезы, Кальман и Альмош, были еще несовершеннолетними, и воцарение его брата, герцога Ласло, прошло без эксцессов. Правление Ласло I (1077–95), не оставившего наследника, и Кальмана (1095–1116), старшего сына Гезы, завершили собой процесс утверждения нового социального и государственного порядка, начатый князем Гезой и королем Иштваном I. В результате было создано Венгерское королевство — государство, обладавшее потенциалом и честолюбием одной из ведущих держав региона.

В личности Ласло, как и Иштвана I, счастливо сочетались черты воина, священника и государственного деятеля. Доблесть, проявленная им в схватках с печенегами в 1068 г., сделала его героем легенд. В 1083 г. он добился канонизации епископа Геллерта, короля Иштвана и герцога Имре, продемонстрировав свое незаурядное великодушие (не следует забывать, что он был внуком Вазула). По-рыцарски благородно поступил он и с Шаламоном, разрешив ему вернуться в страну. Шаламон был арестован лишь тогда, когда выяснилось, что он лично участвовал в заговоре против короля. (Сам Ласло был канонизирован в 1192 г.) Канонизация Иштвана, конечно же, являлась политическим актом, символом того, что Ласло предан делу сохранения и укрепления государственного здания, возведенного его предшественником. Занимаясь государственным строительством, он щедро одаривал церковь, вел законодательную деятельность и реорганизовал королевскую налоговую службу.

Ласло издал три книги законов и указов. Кальман дополнил их еще одной. Кроме того, при этих двух королях венгерский синод опубликовал два свода церковных уложений. Из всех этих кодексов до нас дошло свыше 250 статей и указов. Это все, что нам известно о законотворчестве в Венгрии со времен Иштвана I и вплоть до Золотой буллы 1222 г. Ясно, что это был чрезвычайно важный период в становлении нового государственного и церковного строя. Основное внимание в своем законотворчестве Ласло уделял частной собственности, гарантиям ее безопасности. Он стремился дать точное юридическое определение самому явлению частной собственности, понимая, что, несмотря на все старания Иштвана I, оно так и осталось нечетким, особенно в свете бурных событий в течение четырех десятилетий, прошедших с того времени. Более половины законов и указов Ласло прямо, а многие другие косвенно были связаны с защитой собственности. Нарушители карались очень жестоко. Воры, пойманные на месте преступления, должны были быть повешены. За меньшее преступление против чужой собственности виновный рисковал лишиться глаз или рук или же оказаться проданным в рабство. В последнем кодексе Ласло отменялось даже широко практиковавшееся в те времена право церкви предоставлять убежище преступникам, обвиненным в краже или грабеже. Если сумма украденного превышала стоимость курицы, осужденный приговаривался к смертной казни. Помимо работы над содержанием законов, Ласло занимался и организационно-процессуальными вопросами юрисдикции. В частности, при нем была введена доставка судебных уведомлений, или повесток, были предусмотрены санкции за неявку в суд, а также обоснована возможность перекрестного допроса свидетелей, находящихся под присягой. Он издал указы, регулировавшие выплату церковной десятины и защищавшие церковную собственность в целом. Реформы Григория VII привели к некоторому ужесточению церковной дисциплины, хотя обет безбрачия и нестяжательства по-прежнему соблюдался не очень строго. Учитывая «слабость человеческой природы», епископам и священникам было разрешено жить со своими женами (им лишь нельзя было жениться повторно). Монастыри, находившиеся в семейной собственности магнатов, по-прежнему оставались товаром, который можно было купить или продать. Ласло не вводил новых налогов, но добился повышения собираемости старых. Королевская казна пополнялась из различных источников: существенную прибыль давали чеканка собственных денег, налоги на все финансовые операции, таможенные сборы, а также плата за торговые места на рынках и ярмарках, за речные перевозки по всей стране. Кроме того, по-прежнему существовали королевская монополия на экспорт лошадей и на торговлю солью, налоги на иноземных купцов и т. д.

Спокойствие на границах, позволившее Ласло, не отвлекаясь, заниматься государственными делами, частично объяснялось тем, что соседям стало не до этого: они сами почти в то же время столкнулись с необходимостью решать свои внутренние проблемы. Обстоятельства также помогли Ласло во второй половине царствования проводить весьма активную внешнюю политику. Ему не надо было больше беспокоиться о Шаламоне как постоянном поводе для германского вмешательства во внутренние дела Венгрии. Поэтому он отказался от осторожной дипломатии, которая была характерна для князя Гезы и короля Иштвана I. Самым серьезным достижением того времени стало присоединение в 1091 г. Хорватии в открытом соперничестве с папским престолом. Эти земли (ныне территория к северу от реки Сава, историческая область Славония), по всей видимости, находились во владении мадьяр с тех пор, как они поселились в Карпатском бассейне. Известно, что Загребский епископат был основан во время правления Ласло. Маленькое славянское королевство, созданное в 920-х гг. к югу от венгерских владений, в отличие от своих православных соседей на Балканах, находилось под влиянием римской церкви начиная с VIII в., а в 1074 г. официально стало вассалом «церкви Св. Петра». Оно всегда поддерживало дружественные отношения с венгерскими правителями, которые рассматривали эти земли в основном как выход к Адриатике и потому защищали их от врагов. В 1090 г. трон Хорватии оказался свободным. Началась смута, и одна из баронских фракций обратилась к Ласло с просьбой занять хорватский престол. Аннексия Хорватии произошла в 1091 г. без какого-либо серьезного сопротивления. Однако необходимость защищать восточные земли Венгрии от половцев вынудила Ласло вернуться домой, поручив своему преемнику, младшему племяннику князю Альмошу, оккупировать Далмацию (историческая область на Адриатическом побережье и островах). Так началась историческая связь между королевствами Венгерским и Хорватским, которая продолжалась вплоть до конца Первой мировой войны.

Если доверять летописцам, то Кальман, преемник Ласло, во многих отношениях был прямой противоположностью своего дяди, нареченного «святым ко- ролем», тогда как правление второго было запятнано «многими злыми делами», а сам он был «коварный… полуслепой горбун и хромой заика». Достоверность этих хроник, однако, вызывает весьма серьезные сомнения. Они были написаны позднее, во время правления потомков Альмоша — брата Кальмана, — который своим воинственным обликом соответствовал представлениям того времени об идеальном государе. Альмош организовал шесть заговоров против короля, пока в 1113 г. ему самому и его сыну Беле не выпала судьба повторить участь Вазула. Они оба были ослеплены. И даже если описания внешности Кальмана в хрониках, в какой-то мере, имеют портретное сходство, все те его деяния, которые называются летописцами «злыми», были вызваны необходимостью разрушать замыслы честолюбивого претендента, а его т. н. «коварство» характеризуется другими, менее пристрастными свидетелями как необычайная эрудиция и гибкость ума. Об этом же говорит и его прозвище Книголюб. И даже если физическая немощность не позволяла ему стать столь же могучим воином и полководцем, каким был Ласло, а трезвые расчеты подчас оказывались не столь эффективными, как порывы его предшественника, обладавшего инстинктивным талантом политика, все же именно во времена Кальмана средневековое венгерское государство достигло пика своего развития, обрело полностью завершенный вид.

Ласло умер внезапно. Кальман еще не успел получить разрешения римского папы и сложить с себя сан епископа перед коронацией, как сразу оказался в самой гуще европейской политики. В конце 1095 г. папа Урбан II объявил о начале первого крестового похода. Но прежде, чем войско рыцарей под предводительством Готфрида Бульонского собралось, толпы фанатиков и искателей приключений с весны 1096 г. направились к Гробу Господню по маршруту, открытому через Венгрию Иштваном I в 1018 г. специально для христианских паломников. На самом деле многие из вооруженных путешественников искали лишь военной добычи. Их совершенно не волновало, кому принадлежали богатства: неверным или христианам. Ко времени прибытия войск Готфрида Кальман изгнал из страны два диких ополчения «крестоносцев»-грабителей. Регулярные войска Готфрида получили вежливый прием. Венгерская армия проводила их вплоть до южной границы, а родной брат Готфрида, ставшего в 1099 г. первым властителем Иерусалимского королевства, был оставлен при дворе Кальмана в качестве заложника и гаранта того, что крестоносцы не допустят никаких зверств. Дипломатическое мастерство, проявленное Кальманом в первой серьезной ситуации за время его правления, резко контрастирует с той необдуманностью, с какой он несколько лет спустя ввязался в междоусобицу киевских князей в Галиции. Достоин внимания такой факт: во время этих событий половецкие союзники противника разбили венгерскую армию с помощью тех самых тактических приемов, которые успешно использовались мадьярской конницей два века назад.

Урок не прошел для Кальмана даром. Его следующая и воистину самая значительная внешнеполитическая инициатива была куда лучше подготовлена и реализована. Дело касалось Далмации — процветавшей экономической и культурной зоны на восточном побережье Адриатики, центра древней городской цивилизации (города Задар, Сплит, Дубровник и др.). Ее население испокон веков занималось мореплаванием и заморской торговлей. Оно сохранило римскую культуру и почти поголовную грамотность, овладев при этом основами современного городского самоуправления. Все это разительно отличало Далмацию от внутренних территорий Хорватии, представлявших собой типичную глубинку с преимущественно славянским населением. Кальман имел возможность убедиться в этом сам. И тем не менее, две культуры весьма активно взаимодействовали друг с другом, создав особый этнический, экономический и социальный симбиоз. Далмация могла оказаться под властью Венгрии, однако все зависело от двух держав, боровшихся за нее. Речь идет о Византии, которая в то время являлась официальным, хотя и чисто номинальным сюзереном городов Далмации, и о Венецианской республике, в недавнем прошлом бывшей вассалом Византийской империи. Женитьба императора Византии в 1103 г. на Пирошке — сказочно красивой дочери Ласло — стала знаком благоволения империи и предупреждением в адрес Венеции. Кальман вошел в Далмацию, и после непродолжительного сражения под Задаром провинция капитулировала, смирившись с венгерским господством, несмотря на глубочайшую культурную пропасть, отделявшую ее от завоевателей. А объяснялось это тем, что завоеватели вели себя с удивительной сдержанностью. Они с уважением относились к местным обычаям, не требовали никакого выкупа, не назначали своих ставленников, попросив взамен лишь признания своего владычества и выплаты умеренной дани. Венеция, все более и более ревниво следившая за процветанием Далмации, несомненно, вела бы себя более радикально.

Таким образом, во время правления Ласло I и Кальмана международное положение Венгерского королевства и сам характер его внешнеполитических связей решительным образом изменились. Большую часть XI в. венгры отстаивали собственную независимость перед опасностью германской экспансии. С начала XV в. им пришлось отбивать натиск Османской империи. И лишь в течение трех столетий между этими эпохами, со времени завоевания Хорватии и Далмации, Венгерское королевство имело возможность расширяться, ведя активную внешнюю политику vis-à-vis со своими соседями. В этот период только в редчайших случаях (как, например, во время опустошительного монгольского нашествия 1241 г.) Венгерскому королевству приходилось думать о защите собственной земли. Это нельзя недооценивать, даже если в результате всех завоеваний, в большинстве своем спорных и недолговечных, Венгрии достались главным образом многочисленные новые титулы правителей.

В области экономики и законотворчества Кальман также продолжал политику Ласло, хотя рост доходов государственной казны, в значительной мере, объяснялся сокращением доходов церкви, что было невозможно при его предшественнике. Кальман также повысил налоги на торговлю, которая переживала тогда подъем в связи с наплывом еврейских беженцев, изгнанных из Богемии крестоносцами. Жестокие меры наказания, предусмотренные в законах Ласло, были несколько смягчены, тогда как процедурные формальности стали еще более строгими. Все это показывает, что Кальман действовал в ситуации уже сложившегося правопорядка, на стадии, если можно так сказать, отделочных работ. Поэтому он сумел реорганизовать армию и стимулировал расцвет культуры: в государственном управлении все чаще стала использоваться документация (хотя документы по-прежнему составлялись произвольно и нерегулярно), велись летописи и хроники, записывались легенды, а в архитектуре Венгрии появился романский стиль, распространенный тогда в Западной Европе.

В то же время конфликт Кальмана с братом бросает тень на все его правление. После своего воцарения он вызвал Альмоша из Хорватии и даровал ему герцогские владения, что улучшало материальное благосостояние Альмоша, но одновременно позволяло королевскому двору следить за ним не спуская глаз. Но все напрасно: Альмош восстал почти сразу, в 1098 г., а затем еще несколько раз, обращаясь за помощью то к германскому императору, то к киевским и польским родственникам своей жены. От него постоянно исходила угроза для жизни как самого Кальмана, так и его сына и наследника герцога Иштвана, а кроме того — опасность для целостности и стабильности всей страны. Наказание, определенное ему Кальманом, который, по всей видимости, обладал сильной волей и прочностью убеждений, было вынесено по рекомендации Королевского совета. Оно было абсолютно законным и, по меркам того времени, чрезвычайно мягким, поскольку в аналогичных ситуациях часто проливалось море крови. Родственники по линии Альмоша оставались непримиримыми врагами, однако компенсацию они получили лишь поколение спустя. Синдром Коппаня и Вазула имел свойство хронически повторяться в истории дома Арпадов. Как и в случае с сыновьями Вазула после 1046 г., после 1131 г. все венгерские правители вплоть до окончания династии были потомками слепого брата Кальмана.

Феодализм: Европа и Венгрия до середины XIII в.

В XI в. Венгерское королевство, как и другие новые монархии к северу от него, прочно обосновалось в союзе христианских наций. Вследствие этого в нем начались социально-политические процессы, и стали складываться институты, внешне очень похожие на те, что имелись в землях, интегрированных в мир западного христианства на несколько столетий ранее. В то же самое время Венгрия сохраняла черты, доставшиеся ей от кочевого прошлого и сближавшие ее с восточными и юго-восточными соседями. Из хаоса, вызванного волнами миграции народов, Венгерское королевство родилось тогда, когда средневековый Запад (XI–XII вв.) ближе всего подошел к своему социальному идеалу, попытавшись создать общество, состоящее исключительно из молящихся, воюющих и трудящихся (oratores, bellatores, laboratores). К XIII в. эта «классическая» модель уже стала модифицироваться в результате новых достижений, особенно в области политики и науки. Прежде, чем приступить к анализу венгерского общества, его государственности и культуры, предлагаем бегло рассмотреть социальные структуры того времени.

К XI в. господствовавший класс феодалов в Западной Европе был четко стратифицирован в соответствии с иерархией вассальной зависимости. Этническое сознание в той или иной форме еще могло сохраняться в среде сельского населения, тогда как мировоззрение дворянского воинского сословия в основном формировалось на основе чувства классовой солидарности и рыцарской этики, не знавших государственных или территориальных границ. Христианство также стало одним из факторов, ослаблявших чувство национальной принадлежности у представителей феодальной верхушки, особенно после церковной реформы XI в., в результате которой Рим освободился из-под опеки императоров и объявил о своей готовности представлять нравственное и духовное единство всего западного мира, а сама церковь обрела статус независимой властной структуры. Возникший дуализм «мечей» земного и духовного и весьма непростые отношения между ними оставались существенной для западной цивилизации чертой и позже, уже в XIII в., когда попытки доказать, что оба эти «меча» дополняют друг друга и сражаются за общее дело, например, в руках крестоносцев, потерпели полный провал в Святой Земле. Этот дуализм сохранялся и тогда, когда столкновения между римскими папами и императорами «Священной Римской империи» за господство над всем западным христианским миром уступили место борьбе национальных монархий, таких, как Франция или Англия, за централизацию всей власти в границах своих стран. Обширные земельные владения обоих привилегированных сословий — дворянства и духовенства, — обрабатывались крепостным крестьянством, имевшим там более или менее сходный юридический статус и несшим примерно одинаковые повинности. Земледелие велось по усовершенствованной технологии, урожаи повышались, и поэтому продовольствия хватало даже жителям многочисленных городов, которые появлялись на землях, не принадлежавших феодалам, и начинали добиваться прав на самоуправление.

«Сельскохозяйственная революция» и коммерческие взаимосвязи, устанавливаемые и контролируемые цехами и гильдиями городских ремесленников и купцов, стали основой экономического процветания средневекового Запада, которое, в свою очередь, стимулировало развитие наук и искусств, что не могло не оказать глубокого воздействия на общественную жизнь государств. Восстановленное римское право послужило исходным материалом, с помощью которого стало возможным четко сформулировать сложные реалии вассальной зависимости, манориальной системы или же городских свобод, и содействовало модернизации примитивных раннесредневековых монархий, вновь введя в оборот такие всеобщие категории, как «государство» и «подданный» с учетом их прав и обязанностей по отношению друг к другу. Судебные, административные и налоговые службы (курии, канцелярии, казначейства), призванные реализовывать эти взаимоотношения, к концу XII в. начали работать более систематически и профессионально. В XIII в. вызрела идея ограниченного и условного характера самой верховной королевской власти. Именно это предопределило рост средневекового конституционализма, когда не только привилегированные классы и сословия (аристократы и духовенство), но и территории, населенные пункты и даже корпорации стали добиваться своего представительства в парламентах, ландтагах, сеймах и т. д., чтобы иметь возможность высказывать свое мнение и влиять на принятие решений по общественно важным вопросам. Изучение римского права, однако, было лишь одним из аспектов процесса возрождения интеллектуальной активности, воцарения разума. Этому, в значительной мере, способствовали сочинения Аристотеля и других авторов классической античности, критически переосмыслявшиеся крупнейшими интеллектуальными авторитетами «Возрождения двенадцатого века». Сама теология оказалась насыщенной схоластикой, т. е. методикой и приемами академического мышления, разработанными в ведущих школах того времени. Часть из них стала первыми университетами, которые сразу оказались в гуще идейной борьбы, попав под безраздельное влияние двух нищенствующих монашеских орденов — доминиканцев и францисканцев. Они были созданы в пику официальной римской церкви, первосвященники которой начали увлекаться сугубо земными интересами и заботами, а также в знак протеста против пассивного аскетизма старых монашеских орденов, хотя и среди них были те (цистерцианцы, премонстранты, картезианцы), кто осознавал необходимость реформ. Интеллектуальную жизнь францисканцы обогатили началами экспериментальной науки, а доминиканцы — теоретическим рационализмом (при этом став печально известными из-за роли, которую они играли в борьбе с еретическими движениями). И наконец, с середины XII в. мрачный романский стиль в изобразительном искусстве и архитектуре начинает вытесняться изящной готикой, значительно более соответствовавшей сущности и духу Запада.

Многие из перечисленных явлений тогда же в той или иной форме возникли и в Венгрии. Однако фундаментальное различие заключается в том, что в Венгрии они проявлялись иначе, чем в Западной Европе. На Западе они формировались в последовательном органическом процессе развития, протекавшем в течение нескольких столетий. В Венгрии эти структуры и явления по большей части оказывались результатом процесса организованного подражания. Венгрия всегда ощущала давление своих более развитых западных соседей, равно как и необходимость постоянно сопротивляться этому давлению путем заимствования хотя бы части того, что определяло их могущество. Так, сами основы государственности (новые формы имущественных отношений и христианские ценности) не вызревали сами в сообществе полукочевых племен, а были навязаны им законами и политическими решениями таких сильных властителей, как Иштван I, Ласло I и Кальман. Поэтому нет ничего удивительного в том, что многие их завоевания оказались непрочными, были рудиментарными и неполными в сравнении с западными аналогами. Возьмем, например, основные характеристики и эволюцию политического строя в странах Запада: там систему вассальной зависимости, определявшую этот строй в начале IX в., к XIII в. сменил сословно-имущественный принцип его политической организации. Политический строй Венгерского королевства в XI–XIII вв. определялся специфическим «коктейлем» разнородных, разновременных принципов, что характерно для обществ, которые, стремясь догнать развитые страны и, в определенной мере, подражая им, пытаются развиваться ускоренным темпом, проскакивая через какие-то этапы. Наконец, не следует забывать, что т. н. «западный выбор», который повлиял на церковную организацию Венгрии, созданную по римскому образцу, а также на государственные институты, заимствованные у империи эпохи Карла Великого, не исключал иных влияний. Весьма глубоким было воздействие на Венгрию Византии, что обусловливалось их географической близостью и интенсивностью отношений. Кроме того, и после создания государственных органов и института церкви войско венгерских королей, в основном состоявшее из отрядов иобагионов, еще долго больше напоминало протофеодальную дружину восточных славян, чем собственно королевскую свиту из вассальных баронов. Аналогичным образом в венгерских монастырях важную роль вплоть до конца XII в. играли греческие (византийские) монахи. Только с 1200 г., когда Византия переживала глубокий упадок в результате завоеваний крестоносцев в 1204 г., а Русь стали терзать монгольские орды, западное влияние на Венгрию обретает систематический, определяющий характер: в стране появляются свои аристократы, в общественном сознании складывается такое понятие, как communitas regni,[4] из слуг и бедноты формируется сословие крестьянства, растут свободные города.

В венгерском обществе XI–XII вв. основное различие в социальном положении людей определялось не противопоставлением титулованной знати зависимому от нее крестьянству, а фактическим состоянием конкретного человека: был ли он свободным (liber) или же «в услужении» (servus). Причем ни одно из этих состояний, равно как и промежуточная аморфная группа людей «полусвободных», не имели четко сформулированного легального статуса, который бы мог передаваться по наследству. Господствующий класс, без сомнения, был представлен высшей аристократией (maiores) — ближайшим окружением короля, членами его совета или «сената», набиравшегося из людей разных званий по принципам, не поддающимся никакому обобщению. Среди них встречались потомки покорившихся племенных вождей времен царствования Иштвана I, а также наследники иностранных придворных, прибывших сюда со свитами королей: баварцев при Иштване, поляков при Беле, швабов при Ласло, норманнов из Сицилии при Кальмане. Оказавшись при венгерском дворе, они вошли в престижную, но пока не обладавшую наследственными правами касту. Ниже их на социальной лестнице стояла столь же разнородная и весьма многочисленная группа свободных общинников: воины-иобагионы при дворе короля и в гарнизонах его замков, принадлежавшие свите светских и церковных владык, а также их гражданские служащие. Будучи свободными в социально-экономическом смысле, т. е. освобожденными от налогов и повинностей, они, тем не менее, имели ограничения в свободе передвижения, поскольку были связаны должностными обязанностями с персоной или же с имуществом господина. Крестьяне-землепашцы стали крепостными, однако их обязанности и повинности существенно различались в зависимости от местности проживания и общественного положения их господ (церковная земля, имения светских феодалов, королевские владения).

Рост городских коммун, наделенных правами самоуправления, в Венгрии начался в основном со второй половины XIII в. До 1150 г. было всего несколько городов-коммун, населенных французами и валлонами. Затем здесь появились фламандские и немецкие («саксонские») поселенцы, или госпиты (hospes), осевшие в таких центрах, как Секешфехервар или Эстергом. Они также строили собственные поселки, наделяемые привилегиями и становящиеся, таким образом, «вольными городами» (libera villae), что и положило начало венгерской урбанизации по западному образцу. По всей видимости, одновременно с немецкой иммиграцией в северный регион Сепеш (Спиш) и Трансильванию начали проникать румыны из сопредельных южных земель, где, по византийским источникам, они впервые были замечены в X в. Теория о дакском происхождении румын, утверждающая, что именно они являются исконным населением Трансильвании как потомки даков, испытавших не только культурную, но и языковую латинизацию, представляется весьма спорной по двум причинам. Во-первых, в отличие от славян даки не оставили ни малейшего следа в древней топонимике данной местности. Во-вторых, даки были православными христианами, однако ни письменные источники, ни археологические исследования не дают оснований полагать, что здесь вплоть до XIII в. могло существовать сколь-либо многочисленное православное население. Румыны в основном были пастухами и хорошими воинами. Венгерские правители нанимали их на службу для охраны своих границ, что лишь обогатило этнокультурную палитру населения королевства.

Венгерское общество при всей его аморфности и этнической пестроте, если можно доверять свидетельствам иноземных авторов того времени, жило в относительном достатке. Это утверждали фрейзингенский епископ Оттон и мусульманский путешественник из Гранады Абу Хамид, посетившие Венгрию около 1150 г., а также арабский путешественник Идриси, придворный географ короля Сицилии Рожера II, автор известной книги по исторической географии Европы и Африки, составленной по отчетам очевидцев, скорее всего итальянских купцов. Независимо от своего отношения к королевству и его подданным все они отмечают, что Венгрия была процветающей страной: дешевое зерно, богатые золотые рудники, многолюдные ярмарки, обеспеченные жители. Хотя в общем картина представляется приукрашенной, она хоть в чем-то должна была соотноситься с реальностью. Великое преимущество Венгрии уже тогда состояло в том, что она почти не знала голода, ставшего хроническим бедствием для стран Западной Европы. Помимо относительной малочисленности населения и достаточности природных ресурсов, в венгерском сельском хозяйстве значительно больше внимания уделялось скотоводству и рыболовству, меньше зависящих от капризов погоды, чем растениеводство.

В целом, специфика социальной структуры в Венгрии XI–XII вв. определялась отказом от наследственного различия между свободными и несвободными гражданами и переходом к новому принципу оценки положения человека — по месту, которое он занимает в формирующейся манориальной системе, — не предполагающему наследственного закрепления отношений, сложившихся внутри новой иерархии. Это придавало венгерской государственности переходный характер, что усугублялось наличием в стране фиксированных границ и разнородностью норм ее политической жизни, органов управления и культурных процессов. Поскольку большая часть земельных владений оставалась в руках короля, его власть в Венгрии XII в. была подавляющей. Согласно сведениям (увы, вызывающим сомнения), содержащимся в одной парижской рукописи, датируемой примерно 1185 г., доходы венгерского короля (монополия на добычу золота и серебра, чеканку монет, соль, таможенные сборы, налоги на торговлю и речные перевозки, а также местные налоги) не уступали, по крайней мере, доходам французского и английского властителей. Разумеется, наследственная основа экономической власти венгерского короля была иной, чем у западноевропейских монархов того времени, и потому простое сопоставление сумм сборов некорректно. Тем не менее, оно дает некоторое представление об эффективности венгерского администрирования, при котором комитат, обеспечивавший собираемость налогов и поддержку боеспособности королевства, стал основной единицей территориального деления. Только комитаты могли выставить войска численностью до 30 тыс. человек. Абу Хамид писал, что воинам короля Венгрии «несть числа». Основные решения по-прежнему принимались королем после обсуждения вопросов на весьма многочисленном Королевском совете, состоявшем из прелатов, придворных сановников и комитатских ишпанов. Он едва ли мог собираться в полном составе, поскольку король постоянно переезжал из одной своей резиденции в другую.

В то время письменная фиксация решений и договоров внедрялась в практику правительственной и административной деятельности столь же медленно, как и в обычном гражданском судопроизводстве. Устные соглашения, засвидетельствованные официально, играли роль документа и в процессе судебных заседаний, и в быту — при разрешении спорных вопросов. Политические решения и договоренности также не скреплялись никакими грамотами, а сохранялись лишь в памяти участников и свидетелей. Так продолжалось вплоть до середины XII в. Поэтому от той эпохи осталось очень мало официальных документов, составлявшихся королевскими капелланами. Во второй половине XII в., однако, появляется придворная канцелярия. Традиция относит это событие к периоду правления короля Белы III, обязавшего в указе от 1181 г. документировать все государственные решения и договоренности. Примерно с 1200 г. частные лица также начинают фиксировать свои договоренности и отношения. Документы эти составлялись и хранились в особых «заверительных местах» (hiteleshély) при кафедральных соборах, аббатствах и крупных храмах, наделенных нотариальными функциями.

Даже столь скромные успехи в распространении письменного закрепления решений в сфере политической и правовой культуры были бы совершенно немыслимы без знакомства с западной грамотностью, без дипломатических и торговых связей, без странствующих школяров. Лука, в 1158 г. ставший архиепископом эстергомским, незадолго до того учился в Париже. В 1177 г. аббат монастыря Св. Женевьевы сообщал из Парижа Беле III о смерти венгерского студента по имени Вифлеем, учившегося там в университете вместе с тремя другими своими земляками. Под именем «Николай из Венгрии» еще один студент учился в Оксфорде в начале 1190-х гг. Известно также, что многие венгерские церковные деятели учились в Париже, а несколько позднее — в Болонье и Падуе, пользовавшихся особой популярностью среди студентов Венгрии вплоть до начала новой истории.

Эти церковные деятели наряду с рыцарями, входившими в свиты королевских жен из западных династий, становились проводниками европейской придворной и рыцарской культуры. Провансальский трубадур Пьер Видаль и немецкий миннезингер Таннхойзер были желанными гостями при дворе короля Имре в начале XIII в. Добродетели рыцарей Круглого стола, доблесть Нибелунгов, смесь галантности и религиозности, воспевавшиеся трубадурами, стали образцами для венгерской аристократической молодежи. При крещении некоторые аристократы даже получили имена прославленных франкских героев Роланда и Оливера или Александра и Филиппа Македонских, также считавшихся в то время идеальными рыцарями. К тому же времени относится и появление сочинения в жанре деяний-романа о событиях Троянской войны — любимого чтения европейских рыцарей — в венгерском переводе. Географические названия Эчеллё, Перьямос и Иктар восходят к именам героев знаменитого эпоса Ахиллу, Приаму и Гектору. Автором латинского оригинала романа мог быть не кто иной, как таинственный «магистр Р.», часто именуемый Анонимом и, по всей видимости, учившийся в Париже, прежде, чем стать нотарием короля Белы (возможно, это был третий его историограф) и обрести славу в качестве автора «Деяний венгров» (ок. 1210) — своего рода рыцарского романа, живописующего события, связанные с венгерским завоеванием Карпатского бассейна, при этом такое событие, как крещение Венгрии, кажется не очень значительным на фоне сражений и подвигов племенных вождей, прародителей, как было принято считать в то время, венгерских аристократических семейств. Что касается рыцарских орденов, то первыми в Венгрии считались госпитальеры и тамплиеры, тогда как рыцари тевтонского ордена были приглашены Эндре II в 1211 г. для защиты от язычников-половцев и обращения их в христианство.

Несмотря на «расцвет рыцарства», венгерская культура, в целом, оставалась клерикальной. Основная часть литературного наследия представлена сборниками жизнеописаний святых, книгами для богослужения и монастырскими летописями, составлявшимися в аббатствах бенедиктинцев. Кроме бенедиктинцев, пытавшихся реформировать традиционное монашество, в Венгрии в 1140-х гг. появились цистерцианцы и премонстранты, а с 1220 г. стало ощущаться влияние монахов-доминиканцев. Весьма ранний срок начала деятельности орденов Св. Доминика и Св. Франциска в Венгрии, по всей вероятности, объясняется тем, что в качестве недавно крещенной страны она предоставляла широкое поле деятельности по дальнейшему обращению местных жителей в христианство. А эта задача считалась одной из главных у монахов нищенствующих орденов. Образование, между прочим, также оставалось исключительным монопольным правом и обязанностью церкви. В стране не было высших учебных заведений. Даже среднее образование, ограниченное преподаванием «семи свободных искусств», из которых фактически обязательными были лишь латинская грамматика, стихосложение, риторика и «арифметика» (элементарно знакомящая с церковным календарем), было доступно только малому числу школ при наиболее крупных кафедральных соборах и монастырях. В одной из самых престижных школ в Веспреме, помимо свободных искусств, преподавалось еще и право. В конце XII в. в Венгрии начинается процесс формирования собственного архитектурного стиля. В большинстве сооружений этого периода ощущается влияние высокого романского стиля, возникшего в конце XI в. в Ломбардии. Самыми совершенными творениями, созданными в этом стиле, считаются кафедральный собор в Пече и базилика в Секешфехерваре. А около 1190 г. в Эстергом прибыли французские зодчие, которые возвели здесь первый во всей Центральной Европе готический собор.

С церковным и светским вариантами христианской культуры сосуществовали также традиции язычества. Однако они были ограничены исключительно устным народным творчеством. Сказки и легенды сохранили очень много архаических образов и мотивов вроде «древа жизни» или шаманов в зверином облике. Легенды эпохи Великого переселения народов и сказания о грабительских набегах (известны легенды о прекрасной оленице, о роге Лела, которым был заколот немецкий воевода, о топоре, которым воин Ботонд пробил брешь в воротах Константинополя) сначала переиначивались менестрелями, а затем уже попадали в хроники. Именно народные напевы, заимствованные менестрелями, сохранили пентатонику, которая в XX в. была воссоздана Бартоком и Кодаем.

После краткого обзора социального и культурного развития Венгрии в XII — начале XIII в. вернемся к политической истории этого периода, в конце которого система, созданная Иштваном I, стала меняться. Это была эпоха, когда периоды сильной централизованной власти чередовались с периодами безвластия вследствие борьбы за престол или феодальной смуты. В первые десятилетия своей истории Венгрия весьма часто терпела вмешательство Византии и — чуть в меньшей степени — Германской империи в свои внутренние дела, но не из-за собственной слабости, а потому, что конфликты между представителями династии Арпадов создали прецеденты, на основании которых два императора, Мануил Комнин и Фридрих Барбаросса, предпринимали попытки подчинить Венгерское королевство своему влиянию.

Сын Кальмана, неугомонный Иштван II (1116–31), воевал фактически все годы своего правления. Сначала он отдал Далмацию Венеции, затем вернул ее и снова отдал. Неудачные войны с соседями, включая Богемию, Русь и Византию, привели к тому, что его пытались свергнуть, но безуспешно. Он умер, так и не оставив наследника, и поэтому его преемником был назначен слепой сын князя Альмоша Бела II (1131–41). Главными событиями его правления стали жестокое возмездие тем, кого он считал виновными в их с отцом страданиях, и победа над Борисом, его соперником в претензиях на трон. Борис был сыном русской жены Кальмана, изгнанной из страны за прелюбодеяние. Его пригласила на царство оппозиция королю Беле II. Борис пытался отстоять свои права с помощью немцев, а затем и Византии даже при Гезе II (1141–62), но все его попытки оказались безуспешными, а преследования магнатов в 1130-х гг., по-видимому, настолько укрепили центральную власть в Венгрии, что и епископ фрейзингенский Оттон, и Абу Хамид одинаково высоко оценивают ее полноту. Геза II, во всяком случае, был достаточно силен для того, чтобы в начале 1150-х гг. вести боевые действия на двух фронтах одновременно: против Руси и Византии, при этом находясь в сложных отношениях со «Священной Римской империей» и ее вассалами.

Однако эти военные кампании, не дав сколь-либо серьезных приобретений, начали угрожать с таким трудом достигнутому внутреннему единству самой страны. Мнения относительно правильной внешней политики разделились, и обойденные вниманием братья короля как претенденты на престол стали искать убежище и союзников сначала при дворе Барбароссы, а затем в Византии. Правление сына Гезы Иштвана III (1162–72) фактически стало десятилетием непрекращающейся борьбы за престол между ним и его дядьями, которые также были коронованы под именами Ласло II (1162–63) и Иштвана IV (1163–65), а после смерти обоих против самого Мануила, который их поддерживал. Королевский титул Иштвана III, в конце концов, был признан византийским императором в обмен на его младшего брата Белу, герцога Далмации и Хорватии. Бела вновь крещенный в Константинополе под именем Алексей, официально содержался там как заложник, хотя на самом деле был гостем императора Византии, ибо являлся реальным претендентом на венгерский престол и — теоретически — имел возможность объединить Венгрию и Византию под властью единого монарха.

Этому не суждено было случиться. В 1169 г. у Мануила родился сын, и поэтому он отказался от плана женить Белу (Алексея) на своей дочери, чтобы сделать его преемником. Тем не менее, Мануил помог Беле занять освободившийся в 1172 г. венгерский престол. Король Бела III (1172–96) сумел преодолеть сопротивление церкви, глава которой архиепископ Лука (венгерский коллега Томаса Беккета) в период обострения конфликта между римским папой и светскими правителями Европы занял строго проримскую позицию и потому опасался, что монарх, воспитанный при византийском дворе, окажется подверженным влиянию православия. В период правления Белы III Венгерское королевство достигло пика своего могущества за все время пребывания у власти династии Арпадов. Он был великолепно подготовлен к роли монарха: в Константинополе его личные таланты и достоинства получили превосходную огранку. Его обучали древнему искусству властвования и секретам управления людьми. К 1180 г., ко времени кончины его бывшего патрона Мануила Комнина, Бела подавил внутреннее сопротивление, расстроив замыслы своего младшего брата Гезы, связанные с захватом трона, и продуманной кадровой политикой погасил недовольство первосвященников. В 1106 г. Кальман формально отказался от своего права назначать на должность прелатов, однако практически все его кандидатуры покорно избирались синодами и должным образом утверждались римскими папами. Время от времени венгерские короли даже снимали с должности епископов. Тем не менее, церковь сохранила значительную часть своей автономии и настолько ревностно ее оберегала, что стала одним из главных проводников тех социально-экономических перемен, которые привели к формированию самостоятельных, обособленных сословий.

Консолидация государственности при короле Беле III во многом обусловливалась ростом его финансового могущества и усилением роли его канцелярии, о которой говорилось выше. Мы уже упоминали также факт расцвета в этот период венгерской истории рыцарской культуры. И здесь заметна роль самого короля: Бела воспитывался при дворе византийского императора, позаимствовавшего на Западе кодекс рыцарской чести. Кроме того, второй женой Белы была французская принцесса Маргарет, дочь короля Людовика VII. Венгерские «рыцари» короля Белы отвоевали у Византии Далмацию и Сирмию, и хотя его завоевания в Галиции и Сербии оказались недолговечными, он сумел укрепить престиж Венгерского королевства на международной арене. Именно Бела III сыграл роль посредника в мирных переговорах между германским и византийским императорами, когда в 1190 г. крестоносцы Фридриха Барбароссы прошли маршем через территорию Восточной Римской империи без соответствующей санкции. Используя матримониальную дипломатию, Бела III установил родственные связи с правящими династиями Византии, Франции, Германии и Арагона.

Монархи Венгрии и после Белы продолжали вести воинственную внешнюю политику на востоке и на юге, пользуясь одобрением, а то и поддержкой римских пап в борьбе против православия на Руси и в Сербии, в языческой Кумании — «земле половецкой» (раскинувшейся в степях между низовьями Дуная и Волги) и Боснии, где пустила корни богомильская ересь. Однако трудности, с которыми венгерские короли сталкивались дома, мешали им сохранять свои завоевания. Против короля Имре (1196–1204) его брат Эндре поднял три мятежа, превратив территорию страны в зону вооруженных конфликтов. Тем не менее, после смерти Имре он стал не королем, а лишь опекуном своего племянника-младенца короля Ласло II (1204–05). Ясно, что он не слишком горевал, когда скончался и этот малолетний монарх, после чего и унаследовал трон как Эндре II (1205–35). Его правление превратилось в нескончаемую череду социальных и политических потрясений, из-за которых тот тип государственности (связи, традиции и нормы), который был заложен при Иштване I, подвергся процессу дезинтеграции в высших слоях общества.

Как уже отмечалось, вплоть до времен короля Белы III главной особенностью политического строя Венгрии являлось верховенство королевской власти. В элиту входил узкий круг высшего духовенства и светского начальства — придворные, правители провинций (воеводы Трансильвании, баны южных земель или комитатские ишпаны). Только они имели право в качестве членов Королевского совета участвовать в процессе принятия политических решений, и поэтому их — на западный манер — все чаще и чаще стали величать «баронами», хотя никакими официальными, а уж тем более наследственными титулами они не обладали. Находясь на службе, они получали определенное содержание и специальные привилегии, например, часть налогов, собиравшихся с подчиненных им территорий, право вести свое войско под собственным знаменем. Эти традиции подрывались «новыми соглашениями» (novae institutiones), которые начали вторгаться в отношения между монархом и его баронами при Эндре II по инициативе тех его сторонников, которые хотели укрепить основы собственного, могущества. Если ранее власть магнатов зависела от доходов, которые они получали за свою службу королю и которых могли лишаться, теперь король начал раздавать владения с замками и крепостями своим сподвижникам «навечно», т. е. с правом передачи этой собственности потомству.

Масштабы перемен были поистине грандиозными: за очень короткий период позднесредневековой и ранней новой истории большая часть земель Венгрии оказалась в руках крупных помещиков. Новая система распределения почти ничего общего с принципом вассальной зависимости не имела, так как дарованные земли не считались ленными поместьями, владельцы которых обязаны были в будущем служить, а являлись наградами за былые заслуги, не оговариваемыми никакими условиями. Аналогичным образом строились отношения между баронами и их окружением, что создало специфически венгерскую систему фамилиаритета вскоре после того, как магнаты обзавелись огромными земельными владениями (полностью процесс завершился лишь к началу XIV в.). Эти отношения тоже весьма отдаленно напоминали систему западной вассальной зависимости. Фамилиар, вознамерившийся служить по гражданской или по военной части барону, в социальном отношении значительно его превосходившему, оставался свободным землевладельцем, на собственность и положение которого никоим образом не влиял его «служебный» статус. С другой стороны, Венгрия не знала никаких официальных церемоний жалования поместьем, подчеркивавших «равенство между неравными». Фамилиар, получивший землю от барона за службу, считался (как фактически, так и по идее) человеком нижестоящим, зависящим от его воли и расположения.

Мотивы подобной политики самого Эндре II недостаточно ясны, хотя обстоятельства его прихода к власти, безусловно, требовали от него усилий по консолидации группы его влиятельных подданных. В чем он и преуспел. При этом новая политика была не чисто тактическим приемом, а сознательным шагом по пути реформ. Создание наследственной, наделенной классовым самосознанием светской аристократии магнатов действительно придавало «западные» черты внешнему облику венгерского общества, а стремление пополнять королевскую казну не столько поборами с маноров, сколько доходами с зарождающегося рынка товаров и услуг также вполне отвечало духу времени. Появление частных крупных латифундий, развитие товарно-денежных отношений и процесс урбанизации были вполне западными приметами той эпохи.

Тем не менее, Эндре II правил с характерной для него необдуманностью. В результате королевская власть на долгое время лишилась авторитета, а сам король постоянно был вынужден выслушивать со всех сторон упреки в свой адрес. Даже те из соотечественников, кто были щедро им вознаграждены, выражали недовольство знаками его внимания и дарами, сыпавшимися на иноземных придворных и родню, буквально заполонивших страну с появлением немки Гертруды, жены Эндре II (ее убийство в 1213 г. стало темой «национального масштаба» в исторической драме Йожефа Катоны «Банк-бан», 1818, и одноименной оперы Ференца Эркеля, 1861). Авторитет Эндре II подрывали и частые безрезультатные войны. Так, пока он участвовал в крестовом походе 1217–18 гг., группа магнатов восстала против архиепископа Иоанна, которого Эндре II оставил правителем на время своего отсутствия.

С 1220 г. Эндре II оказался вынужденным постоянно давать обещания, что он пересмотрит свою политику и займется переделом розданной им земельной собственности. Из множества оппозиционных ему движений особое значение имели т. н. «королевские сервиенты». Несмотря на свое название, они были в высшей степени привилегированными свободными гражданами в обществе, где даже относительно независимые воины считались высокопоставленными подданными владык манориальной системы. Сервиенты и сами были помещиками. Они владели собственными крепостными и называли себя «слугами короля», потому что считались обязанными служить и подчиняться только королю, причем не как землевладельцу, а исключительно как правителю страны. Иными словами, это было пестрое по составу движение представителей независимых землевладельцев, которые, не будучи магнатами и баронами, чувствовали, что новые взаимоотношения угрожают самому их существованию как классу. Многие из них стали величать себя de genere, т. е. вели свою родословную от древних вождей родов и племен или от праотцов, с незапамятных времен владевших собственной землей, и, таким образом, давали понять, что наравне с баронами должны принимать участие в обсуждении важных политических проблем.

В 1222 г. движение сервиентов, охватив всю страну, вынудило Эндре II издать знаменитую Золотую буллу, которую иногда называют двойником английской Великой хартии вольностей 1215 г. Большая часть ее тридцати статей касалась практики захвата земель, проводившейся королем и его баронами, признания ее противозаконности, равно как и приватизации больших королевских владений, однако наибольшее значение для будущего имели указы, в которых четко обозначались равные права и привилегии для всего дворянства: освобождение от налогов и постоя войск, юридическая ответственность только перед судом короля и палатина, обеспечение безопасности сервиентов от происков баронов, невозможность задержать дворянина без предписания на арест и т. д. В особый параграф был вынесен закон о наделении духовенства и дворянства правом оказывать сопротивление в случае, если любое из указанных выше прав нарушается королем. Это положение редко использовалось в Средние века, однако впоследствии, когда судьба Венгрии оказалась связанной с династией Габсбургов, оно стало применяться все чаще и чаще. Движение сервиентов по сути было всего-навсего заговором, а содержание Золотой буллы — во многом рудиментарным, но именно они явились началом того процесса, который сделал идею communitas regni столь влиятельной в Венгрии и привел к формированию парламентаризма, основанного на сословном и имущественном праве. Представители слоев, не входивших в элиту, приняли участие в заседании Королевского совета в 1277 г. (впервые в истории страны).

Однако практические результаты движения оказались ничтожными. Настоящая ревизия политики Эндре началась, когда престол оказался унаследованным его сыном Белой IV (1235–70), который решительно прекратил разбазаривать королевские замки и земли. Авторитарный стиль руководства обеспечил Беле IV много врагов в самое неподходящее для этого время — накануне монгольского вторжения в Венгрию.

Первые сведения о реальных масштабах монгольского нашествия на запад, начавшегося еще при Чингисхане (ок. 1155–1227), были получены от доминиканского монаха Юлиана, который в 1235 г. вместе с тремя компаньонами отправился на поиски венгров, оставшихся к востоку от Волги на землях «Великой Венгрии». Они нашли людей, говоривших по-мадьярски, и в 1237 г. предприняли второе путешествие, чтобы обратить их в христианство. Однако эта экспедиция была вынуждена задержаться в пути, а восточные мадьяры оказались истребленными полчищами хана Батыя, который в 1240 г. захватил Киев и заставил половцев искать убежище в Венгрии. Появление половецких кочевников лишь усилило напряжение в стране, раздираемой внутренними распрями. Бездарное командование войсками в битве с монголами, использовавшими традиционную тактику кочевников (она оказалась к этому времени забытой потомками мадьярских завоевателей), лишь усугубило тяжесть поражения венгерской армии 11 апреля 1241 г. под Мохи (Мухи) в северо-восточной части Венгрии. Сам Бела IV чудом остался жив и бежал в Далмацию. Фридрих Бабенберг Сварливый, австрийский герцог, у которого он просил помощи, оккупировал три западных комитата Венгрии, тогда как монголы грабили и опустошали все остальное королевство.

Нашествие монголов было, скорее всего, подготовительной военной кампанией для последующего захвата страны, так как через год они покинули ее пределы. Однако страна фактически была разорена. В военных схватках, а также от последовавшего за нашествием голода погибло 15–20 % населения. И даже если Венгрия не была стерта с лица земли, она должна была буквально восставать из пепла, и никогда уже ей не было суждено достичь былого величия.

Второе рождение Венгрии и конец династии Арпадов

Шок, вызванный нашествием монголов, преподал Беле IV горький урок. В качестве «младшего короля», правившего вместе с отцом с 1220 г. (обычай, ставший традиционным для династии Арпадов в Венгрии), он и в первые годы своего самостоятельного царствования всячески противодействовал «ненужным и бессмысленным дарениям», укреплявшим власть аристократов. Его политика, тем не менее, оказалась абсолютно консервативной, ибо сводилась к стремлению восстановить прежний статус королевства, вернуться во времена «блаженной памяти короля Белы [III]». Однако ко второй трети XIII в. организационный базис этого статуса, т. е. комитат как административная единица королевских владений, уже устарел. Самая передовая и активная часть воинов-иобагионов стала объединяться с движением королевских сервиентов. Но, поскольку к их просьбам и требованиям не прислушались и не предоставили им свободы действий, они еще не успели стать боеспособной армией, тогда как те, кто сохранял лояльность королю, уже утратили боеспособность. Монгольское нашествие стало трагическим испытанием, подтвердившим эту истину. Лишь тяжелая кавалерия, состоявшая из придворных рыцарей, могла более или менее эффективно сражаться против захватчиков. Такую армию были способны создать только преданные королю магнаты. В результате противоречивой политики, проводившейся королем перед монгольским нашествием, военный потенциал Венгрии оказался парализованным как раз в тот самый момент, когда страна более всего в нем нуждалась. И еще стало ясно, что лишь должным образом укрепленные замки, и только они, были способны устоять перед «степным ураганом».

К счастью для венгров, Бела IV обладал достаточным политическим благоразумием, чтобы выдержать подобное испытание и осознать свои ошибки, что означало отказ (после 1242) от консерватизма и «отмену отмены» практики дарения земель. Испытания помогли и аристократам. Поняв, что король изменил свои позиции, они, смирив гордыню, пошли на компромисс. Конечно, это был очень противоречивый процесс, ибо могущественные потомки «лояльных баронов» Белы, «столпы королевства» во втором или третьем поколении, стали землевладельцами, ответственными за ту анархию, которая началась в феодальной Венгрии на рубеже XIII–XIV вв. Однако вплоть до 1260-х гг. Чаки, Абы, Кёсеги и другие семейства баронов, впоследствии приобретшие известность своей неуправляемостью и непреклонностью, пользуясь тем, что король вернулся к щедрому одариванию поместьями, старались ухватить как можно больше для себя и для потомства. Но не только. Они также оказывали королю всемерную поддержку в восстановлении обороноспособности страны и реорганизации основ ее политического строя. Во-первых, следуя примеру самого короля, начали заменять устаревшие глинобитные укрепления времен Иштвана I Святого каменными строениями. К концу правления короля Белы в Венгрии насчитывалось уже около сто каменных замков, возведенных в королевских владениях и на землях светских и — в меньшей степени — церковных землевладельцев. К концу XIII в. таких замков было уже несколько сотен. Именно в это время и возник характерный для Венгрии Позднего Средневековья ландшафт: массивный замок на вершине высокой горы и деревня у ее подножия, окруженные полями, на которых тут и там разбросаны селения, помещичьи усадьбы и дома. Во-вторых, королевские земельные пожалования значительно увеличили число людей, имевших возможность приобрести дорогостоящее рыцарское вооружение. Они с готовностью предоставляли свои услуги в распоряжение короля, как и все возраставшая масса фамилиаров, которая служила магнатам и составляла основу их войск и свиты.

Я уже упоминал о некоторых отличиях средневековой венгерской системы отношений внутри класса дворянства от вассальной зависимости западного образца. Необходимо еще раз подчеркнуть, что в грамотах, на основании которых земля передавалась новым владельцам, лишь в самых общих чертах отмечалось, что земля становится неотчуждаемой собственностью и ее владельцы обязаны быть «преданными» дарителю. Ничего конкретного относительно обязанностей сторон не говорилось, как и в большинстве других договоров того времени. Готовность служить мечом своему государю целиком зависела от «усмотрения» (иными словами, от каприза) того, кто должен был служить. В период царствования Белы бароны, тем не менее, готовы были служить, и, таким образом, закладывались основы новой военной системы. Чтобы в дополнение к регулярному рыцарскому войску иметь эффективную легкую конницу, Бела IV вновь позвал половцев и поселил их на просторах Среднедунайской равнины. Для упрочения дружеских связей половецкая княжна Елизавета стала женой старшего сына Белы — Иштвана. Король переженил всех своих детей на отпрысках правителей соседних государств. Это входило в его оборонительную стратегию, суть которой состояла в том, чтобы в случае необходимости рассчитывать на их поддержку.

После монгольского нашествия, в результате которого население резко сократилось, половцы были не единственными поселенцами, прибывшими в страну. Венгрия стала привлекать многих немецких гос- питов, которые по указу короля расселялись в северных областях и наделялись существенными привилегиями, и еще больше — славян и влахов (румын) с севера и юго-востока. Кроме того, царствование Белы IV вошло в историю как период централизованной политики урбанизации путем предоставления городам права на самоуправление. Как и на Западе, процедура эта принимала вид наследования — переноса привилегий «материнского города» на новое городское образование. Типичная для Венгрии система городских привилегий определялась «законом Фехервара (т. е. Секешфехервара)» — привилегий, весьма обширных по европейским меркам. Поселения, получившие эти привилегии, не подчинялись судебной власти территориального начальства. Обретая автономию, они сами собирали налоги, подати и повинности для королевской казны в виде ежегодных выплат и могли выбирать не только служащих городского магистрата, но и приходских священников. Свыше двадцати освобожденных таким образом городов и привилегированные поселения госпитов становились все более и более важными источниками доходов, компенсирующих потери, понесенные казначейством из-за распада системы королевских комитатов и утраты королями части своей земельной собственности. Городские налоги также увеличивали традиционные сборы и подати, систему которых необходимо было реформировать с целью приспособления к новым условиям. Эти реформы стали своеобразным предзнаменованием коренных перемен в области экономической политики при Анжуйской династии в следующем веке.

Венгерское королевство, благодаря усилиям Белы, сумело восстановиться за удивительно короткий период времени. «Монгольский ужас» постоянно преследовал венгров в течение еще десяти лет, но второе нашествие случилось гораздо позже — в 1285 г., когда Бела IV давно уже покоился в могиле, а венгры были готовы дать врагу отпор. Уже в 1269 г. легат Неаполя сообщал из Венгрии, что сила у короля «невероятная» и соседи буквально застывают на месте при виде его войск. На юге венгерское господство распространилось на земли за рекой Сава. Однако Беле не удалось осуществить своих честолюбивых планов захвата Австрии. Помешал Оттокар II, под властью которого Богемия со стремительностью кометы достигла пика своего могущества, став на непродолжительное время одной из сильнейших держав Центральной Европы. Австрия с 1156 г. была самостоятельным герцогством и управлялась, как и Штирия, династией Бабенбергов, последний представитель которой, Фридрих, старый противник Белы, пал в 1246 г. в битве против него. Бела воевал с Оттокаром в течение четырех лет, пока в 1254 г. они не разделили между собой владения Бабенбергов. Несколько лет спустя принц Иштван был назначен правителем Южной Штирии, доставшейся Венгрии после раздела, однако в 1260 г. местные магнаты восстали и обратились за помощью к Оттокару, который сумел разбить венгерскую армию. По Венскому мирному договору 1261 г. Бела отказался от своих претензий на обе провинции и даже выдал одну из своих внучек за Оттокара, сумевшего на некоторое время стать самым могучим правителем в регионе.

После этих событий внутреннее единство Венгрии, оберегаемое, в частности, воспоминаниями о трагических событиях 1241–42 гг., начало ослабевать. Повод был все тот же — семейная распря: Иштван, потерявший Штирию, должно быть, посчитал, что полученной им Трансильвании недостаточно. Последовала война сына с отцом, и страна разделилась. В 1262 г. Иштван в качестве «младшего короля» приобрел территорию, некогда бывшую герцогством. Эти события раздули пламя распри среди баронов: существование двух королевских дворов означало удвоение всех придворных должностей. Кроме того, соперничавшие правители перекупали сторонников друг у друга, предлагая более выгодные условия и побуждая их предавать своих хозяев. Иштван также вел собственную внешнюю политику, воюя на Балканах и заключив в 1269 г. союз с Карлом I Анжуйским, только что севшим на трон Неаполя. Иштван женил своего сына на внучке Карла, а свою дочь отдал в жены сыну неаполитанского короля, наследнику престола. В свете междоусобицы и, в значительной мере, как реакцию на растущее своеволие неуправляемых баронов следует рассматривать процесс сплочения сервиентов в новое благородное сословие, которое выступило в защиту собственных привилегий и имущественных прав, гарантированных Золотой буллой. На ассамблее Королевского совета в Эстергоме (1267) они добились подтверждения своих прав, а также проведения обязательных ежегодных собраний представителей «благородных коллег» от каждого комитата для обсуждения наиболее важных для королевства вопросов. Хартия 1267 г. стала чрезвычайно важным шагом на пути создания системы дворянского самоуправления (дворянских комитатских собраний), а также формирования государственного собрания как органа сословного представительства.

Именно в этот период, в последнюю треть XIII в., разделение общества на свободных граждан и слуг с великим множеством «промежуточных» категорий между ними стало заменяться поляризацией социальных различий между благородным землевладельцем и крепостным крестьянином. Об этапах формирования дворянства с единым правовым статусом речь уже шла. Положение же крестьянства никакими юридическими постановлениями еще не регулировалось. Однако до нас дошло большое число индивидуальных договоров, заключенных между землевладельцами и крестьянскими общинами и заверенных в специальных присутственных местах начиная с 1260-х гг. Они свидетельствуют о том, что крестьянство также отстаивало свои права. Получив свободы, ранее распространявшиеся только на госпитов, простой деревенский люд начал превращаться в класс «свободных слуг», обладавших определенной независимостью и свободой передвижения и обязанных нести перед своими хозяевами более или менее сходные повинности.

Короткое правление Иштвана V (1270–72) было омрачено борьбой между группировками баронов, которые в течение последующих десятилетий принялись буквально рвать страну на части, ввергнув ее в анархию. Король сам в последние годы жизни своего отца ускорил начало этой междоусобицы. Стабильность, достигнутая при Беле IV, стала лишь воспоминанием, когда бароны одной из враждующих группировок пригласили Оттокара в качестве союзника в борьбе против короля, а затем захватили в заложники его малолетнего наследника. Преждевременная кончина Иштвана и воцарение десятилетнего Ласло IV (1272–90) развеяли в прах всякие надежды на восстановление порядка. При несовершеннолетнем короле в государстве заполыхал огонь гражданской войны. Сражались две партии, ведомые кланами Чаков и Кёсеги.

В 1277 г. по инициативе епископатов на Ракошском поле вблизи Пешта состоялось собрание прелатов, баронов, дворян и половцев, которые пытались найти выход из кризиса. Такие собрания созывались в 1298 г. и в последующие годы, однако за десятилетия сильной централизованной власти Анжуйской династии они утратили свое значение. Необходимость в них возникла вновь только в XV в., и даже будучи инициированными клерикальной интеллигенцией (знакомой благодаря учебе в Болонье с новейшими теориями права того времени), они положили начало парламентаризму, способствуя распространению в обществе идеи, что не только Королевский совет, но и представители communitas regni имеют право на участие в принятии политических решений. По международным стандартам этот процесс обгонял развитие политического мышления на Западе, однако венгерский протопарламент имел существенное отличие от своих западных аналогов: в нем не были представлены вольные города.

Собрание заявило также, что король достиг совершеннолетия, и обязало его всеми силами противодействовать тем, кто нарушает мир. Ласло сделал все от него зависящее. Разбив враждебный ему клан на востоке, он в союзе с Рудольфом Габсбургом, новым германским королем, выступил против Оттокара, который поддерживал клан Кёсеги на западе Венгрии. Поражение и гибель чешского короля в Дюрнкрутской битве (1278) положили конец имперским претензиям Пржемыслов, стимулируя их рост у Габсбургов, которые теперь стали соседями Венгрии.

По иронии судьбы именно после этих, хотя и не очень значительных, побед над силами дезинтеграции римский папа внял наконец многочисленным просьбам венгерских прелатов и направил в Венгрию своего легата. Прибывший в страну с целью споспешествовать укреплению королевства, этот легат с готовностью вмешался во внутренние его дела, нарушив и без того шаткое равновесие в государстве. Когда страсти начали немного утихать, он вдруг обратил внимание (или же оно, вероятно, было обращено) на то, что половцы — кочевники и язычники. Мать короля была половчанкой, и ее родственники в эти трудные для страны времена оказались самыми преданными из сторонников Ласло. Однако в глазах представителя Рима подобный союз был аномалией, совершенно недопустимой для благочестивых христиан. Это было похоже на «Культуркампф». Короля буквально загнали в угол. И хотя обстоятельства дважды заставили его публично отречься от половцев, состоявших с ним в родственных отношениях, до явного предательства он, тем не менее, никогда не уни- зился, крепко держась за единственную лояльную ему силу. Его стали с осуждением называть Ласло Половцем и в 1287 г. отлучили от церкви. Обсуждался вопрос о возможности организации против него крестового похода. Но этого не понадобилось: Ласло пал от руки убийцы.

Это случилось в 1290 г. После его гибели центральное правительство Венгерского королевства, по сути, прекратило свое существование. Вся страна была охвачена сомнениями по поводу легитимности наследственных прав Эндре Венецианского — предположительно внука Эндре II, который был готов сменить на престоле Ласло задолго до его убийства. Когда «последняя золотая ветвь» династии Арпадов была коронована под именем Эндре III (1290–1301), бароны ожидали, что он признает законность их привилегий. Церковь и дворянство добились того, что он подписал специальный декрет, в котором обязался соблюдать законы королевства и дворянские свободы. С XV в. подобная письменная присяга стала обязательной при коронации венгерских королей. Дворянство также потребовало, чтобы Эндре начал бороться с анархией. Для этого ему следовало уничтожить замки и укрепления, возведенные без разрешения, вернуть земли, захваченные силой оружия, и ежегодно созывать государственное собрание, чтобы упрочить положение правительства.

Проводя реформы, укреплявшие структуры вассальной зависимости, и опираясь на поддержку разных сословий, Эндре III сумел к концу своего правления восстановить определенную стабильность и заставить некоторых баронов пойти на временные уступки. Однако, в целом, он был не способен преодолеть сепаратизм олигархов, по-царски властвовавших в своих провинциях: членов клана Кёсеги, открыто не признававших его королем, на западе страны; Ласло Кана — в Трансильвании; Омоде Абы и Копаса Борши — на северо-востоке; Матэ Чака, самого могущественного среди прочих, — на северо-западе (где ему принадлежало свыше 50 замков и крепостей и более 500 деревень и сел). В борьбе против баронов Эндре мешала непрочность его собственного положения. Авантюрист и самозванец, провозгласивший себя братом Ласло IV, был изгнан из страны, но в 1300 г. бароны Хорватии пригласили неаполитанского претендента на трон, Карла Роберта Анжуйского, который находился в то время в Далмации. Эндре умер 14 января 1301 г. — чуть ли не в 300-летнюю годовщину коронации короля Иштвана I Святого, не оставив наследника. И хотя в то время неаполитанскому принцу было всего 12 лет от роду, именно ему выпала участь подавить в Венгрии силы анархии, окончательно распоясавшиеся сразу после того, как в стране исчезло даже подобие центральной власти. Но сначала ему следовало выиграть сражения против соперников-претендентов, сражавшихся за власть в течение всего семилетнего периода междуцарствия.

III. Золотые века и упадок (1301–1526)

В результате определенных исторических процессов (в Венгрии, как и у ее северных соседей, они завершились к концу XIII в.) Позднее Средневековье и Возрождение оказались эпохой, когда принадлежность страны к западнохристианской цивилизации перестала вызывать всякие сомнения. Однако Венгрия не растворилась в ней, а сохранила собственные национальные особенности, некоторую размытость и даже противоречивость своего общественного устройства, культуры и путей развития. С точки зрения ее политического строя и церковной организации, равно как и по своему культурному облику, Венгрия разительно отличалась от своих православных соседей на востоке и юго-востоке. В отличие от маленьких Балканских государств, достаточно слабых и в результате поглощенных Османской империей, и в отличие от могучей, но, тем не менее, то распадавшейся, то вновь объединявшейся Киевской Руси, долговечность и цельность Венгрии были символически воплощены в самом факте наличия Священной короны Иштвана I Святого. Венгерское королевство являлось прочным политическим объединением с четко определяемыми и более или менее постоянными границами. Это и помогло Венгрии пережить монгольское нашествие, конец династии Арпадов и ожесточенные феодальные междоусобицы, ставшие неотъемлемой частью ее истории. Сама идея, пусть и своеобразно воплощенная, организации и функционирования власти как системы взаимоотношений между официально привилегированными общественными группами (communitas regni), обнаруживала отчетливо «западное» происхождение. То же самое можно сказать о статусе представителей высшего духовенства, которые были богатыми землевладельцами и влиятельными политиками, хотя теоретически считались функционерами, ответственными за нормальную работу церковных институтов. Первосвященники в Венгрии, как и во всех странах Западной Европы, были очень богаты. Однако они реально подчинялись власти римского папы, тогда как на православном Востоке авторитет константинопольского патриарха был номинальным (он считался первым среди равных глав национальных православных церквей). Католические епископы к тому же были непосредственно связаны с монашескими орденами, и поэтому даже при королевских дворах они в основном интересовались вопросами, связанными с верой. В отличие от славянских государств на Балканах и в Киевской Руси, где указы, грамоты и договоры лишь в редких случаях оформлялись в виде письменных документов, в Венгрии по мере развития и усложнения ее государственных и судебных органов стремительно распространялась практика фиксирования как частных, так и государственных соглашений, договоров и свидетельств. И хотя монгольские и турецкие завоеватели уничтожили значительную часть письменного венгерского наследия, от того времени до 1526 г. сохранилось около 300 тыс. документов. Сравнительно с Францией или Англией, где письменное наследие за тот же период насчитывает миллионы единиц хранения, эта цифра представляется весьма скромной. Ее значение, однако, выявляется при сопоставлении со славянскими государствами на Балканах, где от того времени до нас дошли всего несколько сотен документов.

Мысль о том, что к концу Средних веков Венгрия сумела преодолеть пропасть, отделявшую ее от Западной Европы, может показаться бесспорной, если учесть, что в XIV в., когда все развитые западноевропейские страны переживали глубокий кризис, Венгерское королевство наряду с Богемией и Польшей пожинало плоды экономического процветания и политической стабильности. При ближайшем рассмотрении, однако, подобный вывод представляется ложным, поскольку Венгрию вышеупомянутый «кризис» миновал именно потому, что многое из происходившего в западных странах ее вообще не коснулось. Кризисы, периодически охватывавшие наиболее развитые страны с конца Средневековья вплоть до XX в., можно объяснить сложностью проблем стремительно развивавшегося общества. Неравномерный, подчас просто фантастический рост рождаемости время от времени приводил к перенаселению в западноевропейских государствах, которое самым беспощадным образом корректировалось голодом, эпидемиями, кровавыми крестьянскими восстаниями (жакерии), истребительными войнами между народами, относительным обеднением дворянства, ослаблением духовного влияния церкви, банкротством и ликвидацией коммерческих и финансовых предприятий. В целом, эти потрясения были связаны с размыванием границ между сословиями рыцарей, священников и крестьян, ранее весьма четких, жестких и предсказуемых. В конечном счете, эти потрясения тем или иным образом предопределялись ростом денежного обращения и значения денег. Принципы социального неравенства и юридической зависимости граждан стали нивелироваться развитием товарно-денежных отношений, а затем замещаться ими.

Другими словами, главной причиной общественных перемен, катализатором кризисов и поисков выхода из них являлся процесс стремительной урбанизации континента. В немецкоязычных странах, например, количество новых городов до 1200 г. и после 1300 г. в среднем возрастало на 50 (или чуть меньше) за десять лет. За период с 1200 по 1300 г. этот показатель несколько раз составлял более 100 новых городов, а однажды даже достиг 250. Помимо чисто количественного роста, некоторые западноевропейские городские центры, появившиеся на исходе Средневековья, значительно отличались от старых городов. Они уже не ограничивались торговлей предметами роскоши, завозимыми из дальних стран, а стали превращаться в места концентрации банковского капитала, столь необходимого для инвестиций в развивающиеся отрасли индустрии, прежде всего, в текстильную промышленность, производившую ткани для растущего внутреннего рынка.

Венгрия подобных катализаторов, т. е. кризисов и оздоровления после выхода из них, не знала. Как мы уже видели, ее урбанизация началась довольно поздно. Торговля, сосредоточенная в руках иноземных купцов, долгое время ограничивалась предметами роскоши, которые предназначались для очень узкой социальной группы, обладавшей высокой покупательной способностью, — для королевского двора и аристократии. Этот вывод, разумеется, как и любые обобщения, создает несколько упрощенную картину. В западных и северных районах Венгрии, а также в Трансильвании имелось немало городов, в которых процветало местное производство и промышленность по уровню развития технологий ничем не отличалась от западных аналогов. И все же, несмотря на протекционистскую политику отдельных королей, по тем или иным причинам оказывавших городам покровительство, общая ситуация свидетельствует о промышленной отсталости страны: ее производство почти не знало индустриализации и капитализации. Венгерское королевство могло процветать, в отдельные периоды даже быть самым богатым государством на континенте по той причине, что в его рудниках добывалась большая часть золота для монетных дворов и хранилищ Европы. Это богатство, в особенности, когда оно сочеталось с сильной центральной властью, давало возможность венгерским монархам содержать мощную армию, превосходившую армии многих западноевропейских государств (как, например, в XV в., во времена короля Матьяша, содержавшего в духе государей Возрождения еще и роскошный королевский двор). Однако около 1500 г., с вступлением Запада в новую стадию экономического и социального развития, особенности географии Венгрии (близость к Османской империи и ее удаленность от океанов) не были главными причинами ее драматического упадка. Географическое положение лишь усугубило отрицательные тенденции противоречивого процесса развития, из-за которых ее экономика и общественное устройство часто напоминали двуликого Януса. Та незавершенность формирования социальных и политических структур, которая помогала Венгрии вплоть до 1450 г. избегать болезненных трудностей, переживаемых ее западными соседями, после 1500 г. выявила все свои пороки и дефекты, что оставило глубокий и тяжелый след на всей истории Венгрии нового времени.

Анжуйская монархия

Карл Роберт Анжуйский, которого поддержали папа римский Бонифаций VIII и бароны из южных провинций, был приглашен в Венгрию еще при жизни Эндре III. Когда тот умер, Карла сразу же, еще до мая 1301 г., короновали. Однако в течение почти целого десятилетия после коронации ему пришлось бороться с другими претендентами на венгерский престол, а затем еще два десятилетия — с сепаратизмом местных олигархов. Сначала обе эти проблемы были взаимосвязаны. Под тем предлогом, что Карл был коронован «неправильно» (без Священной короны и, кроме того, в Эстергоме, а не в Секешфехерваре, как того требовала традиция), и понимая, что тут не обошлось без влияния Рима, большинство светских и церковных магнатов пригласили на царство богемского принца Вацлава (Венцель, Ласло Чех; позднее он стал последним государем Богемии из династии Пржемыслов). Этот претендент был коронован должным образом, но не получил никакой реальной власти, и поэтому в 1304 г. король Богемии Вацлав II увез сына из Венгрии вместе со Священной короной. В следующем году принц, заняв богемский престол, отрекся от прав на Венгрию в пользу своего родственника и союзника — баварца Отто Виттельсбахского, внука Белы IV. Не имея поддержки в Венгрии, Отто, короновавшийся в конце 1305 г., был обречен на неудачу. Он был изгнан войсками Ласло Кана, воеводы Трансильвании, который отнял у него необходимые для коронации королевские регалии, но отказывался предоставить их Карлу вплоть до 1310 г. Поэтому и вторая попытка Карла короноваться в 1309 г. была признана «неправильной», несмотря на то, что к этому времени он уже обладал реальной силой.

Его третья коронация в 1310 г. стала абсолютно законной как по месту проведения, так и по аксессуарам церемонии. Настораживало лишь отсутствие на ней наиболее могущественных из королевских подданных. Не было и самого сильного местного магната Матэ Чака. Все это предвещало еще одно конфликтное десятилетие, на сей раз — борьбу короля с олигархами. Как мы уже знаем, они вошли в силу не в результате падения династии Арпадов. Это был затяжной процесс, протекавший в последние десятилетия XIII в., когда власть короля была слабой. Источником власти магнатов являлись их личное богатство и высокие государственные должности (палатин, воевода, бан, ишпан), которые они номинально занимали от имени и во благо государя, а фактически часто использовали для открытого с ним противоборства. Это привело к тому, что противоестественно разросшиеся маноры магнатов стали питательной средой для формирования местного сепаратизма, стремившегося создать «государство в государстве» и освободиться от опеки центральной власти. Олигархи содержали собственные дворы и свиты, ничем не отличавшиеся от королевских; требовали, чтобы их называли princeps[5] или dux;[6] пытались завязывать родственные связи с чужеземными династиями, устанавливать дипломатические отношения и принимать участие во внешних войнах.

Чтобы бросить вызов олигархам и взяться за объединение страны, необходимо было иметь личное мужество; чтобы добиться успеха, нужно было обладать талантом государственного и военного деятеля. Обосновавшись на юге в Темешваре, где правил барон Угрин Чак из числа самых надежных его сторонников, Карл сумел поодиночке разгромить врагов, практически никогда не заключавших против него союза. Помогало и то, что Карл был моложе противников: контроль над Трансильванией и северными территориями был установлен им тотчас же после получения известия о смерти Ласло Кана и Матэ Чака в 1315 и 1321 гг. соответственно. Победа, одержанная им в битве при Розгони в 1312 г. над кланами Чака и Абы, владевших землями на северо-востоке страны, собственно говоря, ничего не решила. Скорее, именно с нее начался этап прямого вооруженного противостояния. Карлу понадобилось одержать еще много побед — над кланом Кёсеги (1316), над армией палатина Копаса Борши (1317), над войсками Шубичей и Бабоничей на юго-западе (1323), — прежде, чем стало возможно вернуться к мирным занятиям: укреплению государства и экономическим реформам, чему и была посвящена вторая половина правления Карла Роберта.

Идея консолидации страны получила символическое выражение уже в том факте, что в 1323 г. королевский двор перебрался в Вишеград — в самое сердце Венгрии. Здесь к 1330 г. у подножия местной крепости было возведено большое здание, ставшее постоянной королевской резиденцией вплоть до переезда в новый дворец Лайоша Великого, а позднее — во второй половине XIV в. — в роскошный дворец Сигизмунда Люксембургского. За двадцать лет борьбы Карл Роберт приобрел весьма значительный вес и авторитет, которыми он пользовался эффективно, но с большой предусмотрительностью. Ему хватало ума подчеркивать свое кровное родство с домом Арпадов (помимо всего прочего, элементы с фамильного герба Арпадов на равных с элементами герба Анжуйской династии сосуществовали на его новом королевском гербе). Кроме того, объединяя страну, он объявил, что своей главной задачей считает «восстановление доброго старого порядка», хотя, с великим трудом завоевав венгерский престол, он просто обязан был пойти на целый ряд важных перемен, а также создать новые принципы управления.

В ходе войн большая часть замков и имений перешла в другие руки. Король сумел многие из них сохранить за собой, чтобы, как и во времена первых Арпадов, пользоваться властью хотя бы на правах самого богатого землевладельца страны: к концу правления его преемника Лайоша Великого почти половина венгерских замков (около 150) и 15–20 % всех земель принадлежали королю. Остальная собственность была распределена среди дворян, с самого начала служивших Карлу верой и правдой. Из влиятельных родов предыдущих эпох мало кто сумел удержаться у власти, и теперь они полностью ассимилировались с новой придворной аристократией (которая, как это ни удивительно, была в основном местного, венгерского, происхождения) — с семействами Лацкфи, Сечени, Уйлаки, Гараи и др. Единственным иноземным родом, достигшим в тот период славы и величия, стали потомки Фюлёпа (Филиппо) Дрюже — француза родом из Южной Италии, который прибыл в Венгрию с составе свиты Карла, когда оба они были еще детьми. В ознаменование истинной солидарности короля со своей новой аристократией Карл в 1326 г. учредил орден Св. Георга — первый светский рыцарский орден в Центральной Европе (о деятельности которого, однако, мы не имеем никаких свидетельств).

Новые бароны были, безусловно, лояльны своему королю. Кроме того, их владения были недостаточно крупными, чтобы угрожать могуществу государя, даже с учетом доходов, которые они как комитатские ишпаны получали с королевских замков, находившихся в их управлении. Эту практику Карл Роберт ввел специально для того, чтобы восстановить престиж и силу старой территориально-административной системы в тот самый момент, когда основная ее единица, комитат, попадала во все возраставшую зависимость от местных олигархов, которые, пользуясь правом выбора членов комитатских судебных коллегий, выдвигали своих людей и значительно расширили их полномочия. Поэтому верная служба короне стала для высшей аристократии единственно возможным путем наверх по социальной лестнице, так же как служба влиятельным придворным вельможам предоставляла шанс дворянству — благодаря системе фамилиаритета — повысить свое общественное положение.

Все это прочно цементировало новую Анжуйскую монархию. Как только в полную силу заработала система «пожалованных должностей», или «служебных пожалований» (honor) (несмотря на свою старомодность, она вполне отражала недостаточное развитие рыночных отношений в Венгрии), Карл получил возможность пренебречь обязательством регулярно созывать государственное собрание (что он постоянно делал, хотя и не горя сильным желанием, до тех пор, пока его собственное положение не стало достаточно устойчивым). Это на время задержало развитие сословной идеологии, зародившейся в годы правления последних Арпадов. Карл, как и его преемник, часто заявлял, вполне в духе сицилийской традиции, восходящей еще ко временам императора «Священной Римской империи», короля Сицилии Фридриха II, что он царствует «полновластно» (plenitudo potestatis). Причем эти заявления все более и более соответствовали действительности по мере того, как осуществлялись указанные выше преобразования, дополненные реформой органов судебной власти и реорганизацией придворной канцелярии. Карл Роберт взял под полный контроль все территориальные королевские суды путем личного подбора верных ему судей. Ко времени правления Лайоша Великого даже верховный королевский судья — палатин — был вынужден отказаться от практики председательствовать на судебных заседаниях в комитатах или же участвовать в рассмотрении дел, если они касались его собственных владений. В 1317 г. глава придворного духовенства, ишпан капеллы (его несколько позднее стали называть «тайным канцлером»), являлся хранителем королевской печати, и, таким образом, было покончено с монопольным правом канцлера и канцелярии издавать королевские грамоты и указы. Кроме того, тогда же вице-канцлером был назначен близкий королю человек, его доверенное лицо.

Консолидация органов управления в Анжуйской монархии достигалась сочетанием искусной кадровой политики на основе сбалансированного использования механизмов власти. Структурная реорганизация управленческого аппарата играла лишь вспомогательную роль. Что касается королевских доходов, то тут дело обстояло несколько иначе. Введение указанной выше системы «пожалованных должностей» весьма сокращало поступления со всех огромных владений государя, делая их малодоходными, хотя политическое значение этой системы было велико. Чтобы пополнить казну, Карл Роберт упорядочил и реформировал систему регалий, состоявшую из прямых и косвенных налогов, податей и монополий. Открытые при Анжу соляные копи Трансильвании вскоре стали самой важной статьей доходов венгерских королей, имевших монопольное право на производство и торговлю солью. Налогом в «одну тридцатую», изредка упоминавшимся и в более ранних письменных источниках, теперь облагалась вся иностранная торговля, причем собирался он намного строже. Главной статьей венгерского экспорта, помимо крупного рогатого скота, были драгоценные металлы. Именно золото и серебро привлекали на венгерский рынок итальянских и южнонемецких купцов, завозивших сюда предметы роскоши. После открытия золотых месторождений в окрестностях Кермецбаньи (Кремница) и Надьбаньи (Байя Маре) в 1320-х гг. Венгрия стала крупнейшим производителем драгоценных металлов. Вероятно, вплоть до открытия Нового Света страна поставляла на мировой рынок одну треть всех драгоценных металлов: около 5 тыс. фунтов золота и 20 тыс. фунтов серебра ежегодно. Прежде местные землевладельцы не были заинтересованы в открытиях новых месторождений, так как монополией на разработку полезных ископаемых владела корона. С 1327 г. им было разрешено оставлять себе одну треть доходов от горнодобывающей промышленности, что значительно стимулировало ее рост, хотя большая часть шахт и находилась в королевских владениях. Да и обращение золота и серебра в слитках стало отныне королевской монополией. Собственно, забота о пополнении казны драгоценными металлами предопределила характер денежной реформы Карла: в 1326 г. по образцу флорентийского флорино им был выпущен венгерский золотой флорин (форинт), имевший постоянную стоимость и более или менее устойчивый обменный курс по отношению к серебряному динару. Ежегодное обновление денежного запаса (обязательная сдача монет на монетный двор для переплавки или перештамповки), позволявшее средневековым монархам «ухудшать» их, на этом наживаясь, было отменено. Чтобы обеспечить собираемость нового налога, т. н. «дохода казны» (lucrum camarae), ежегодной данью в 1/5 форинта были обложены все крестьянские хозяйства. В результате этих реформ в стране закончилась экономическая анархия, королевская казна пополнилась, возросли мощь и международный престиж государства.

Это были вполне ощутимые успехи, хотя по иронии судьбы они обусловливались относительной отсталостью Венгрии. Карл Роберт осознал, что из всех статей экспорта лишь производство драгоценных металлов помогло стране занять достойное место в международной торговле, и великолепно воспользовался этой возможностью. Тем не менее, Венгрия не имела никаких шансов на ведущую роль в мировой экономике, поскольку ее внутренний рынок наполнялся промышленными товарами и предметами роскоши исключительно западного производства, за которые она могла расплачиваться только золотом, серебром, крупным рогатым скотом и вином. Аналогичным образом Венгрию обошли стороной самые страшные для стран Западной Европы испытания того времени — эпидемии чумы («черной смерти») 1348–50 гг. исключительно потому, что Венгрия была «безлюдной» страной, как написал французский монах-доминиканец, путешествовавший по Восточной Европе в 1308 г. Несмотря на постоянную иммиграцию на незаселенные земли в восточной и северной частях Венгрии (ныне Словакия) славянских переселенцев из Моравии, Польши и русских княжеств, а также немцев и румын, иммиграцию, поощряемую Анжуйской династией путем раздачи различных привилегий, плотность венгерского населения даже к началу XV в. была менее десяти человек на один квадратный километр. В сети городов Венгрии имелись «широкие разрывы», особенно в восточных областях Среднедунайской равнины, однако и на юго-западе встречались комитаты, не имевшие ни одного вольного города. Большинство вольных городов были расположены во владениях самих королей, имевших достаточно здравого смысла для того, чтобы выводить эти тщательно отбираемые поселения из-под власти ишпанов и наделять их правом на самоуправление и другими привилегиями (правом организовывать всевенгерские ярмарки, правом собирать подорожные сборы за транзит товаров и пр.), а также подчинять их непосредственно юрисдикции королевского суда. Были, разумеется, и другие города, тоже лежавшие на перекрестках торговых путей или имевшие значение как центры епархий с престолами епископов, но, не имея городских привилегий и прав на самоуправление, они не принадлежали к бюргерскому, урбанистическому типу населенных пунктов. В качестве моделей общественного устройства и реальной политической силы венгерские города были еще очень слабыми и заметной роли не играли.

Можно не сомневаться, что налоги, выплачиваемые городами, прилично пополняли казну Анжуйской династии, нуждавшейся в содержании все более часто используемых вооруженных сил. Согласно преданию, Карл Роберт ввел в венгерской армии «бандерильную организацию» (banderium), т. е. систему, при которой каждый магнат возглавлял свое войско под собственным штандартом. На самом деле эта традиция сложилась за сто лет до него, когда группа баронов, имевших право на свой штандарт, была более многочисленной. Поэтому бандерилью в Анжуйской монархии организовывали по-новому: ее основой стала система пожалованных должностей. Придворные аристократы и ишпаны шли на войну под знаменем короля, во главе войск, содержавшихся за счет королевской казны. Все остальные крупные землевладельцы, как во времена феодальной вольницы, вели свои войска под своими знаменами, только теперь у них не спрашивали согласия воевать даже в захватнических кампаниях.

Объединение страны, казалось бы, подготовило почву для проведения экспансионистской внешней политики, тем более, что с 1323 г. Карл Роберт правил в ней почти безраздельно. Ни один король Венгрии со времен Белы III не обладал такой полнотой власти. Однако развить свои военные успехи в приграничных областях ему не удалось. С 1317 по 1319 г. он отвоевал у Сербии банат Мачо, но это был его первый и последний удачный военный поход. Босния оставалась вполне надежным вассалом, хотя за победу над могущественным южным кланом Шубичей Венгрия ничего не получила: союзники Карла бароны Хорватии поделили между собой захваченные замки и крепости клана, а города Далмации отдались под власть Венецианской республики. Попытка Карла подчинить себе Валахию (румынское княжество, появившееся в начале XIV в. на юго-восточной окраине Венгрии), сделав из нее вассала, закончилась почти трагически: в решающей битве (1330) против воеводы Басараба король чудом остался жив.

Значительно больше Карл преуспел в дипломатии, сконцентрированной в основном на отношениях с северными соседями Венгрии. Даже превратности их исторических судеб, казалось, обрекли три королевства Центральной Европы держаться друг за друга. Династии Пястов и Пржемыслов в Польше и Богемии прервались примерно в то же самое время, что и правление дома Арпадов в Венгрии. Карл Роберт, Владислав Локетек и — в определенной степени — Иоанн Люксембургский с самого начала оказывали друг другу помощь, утверждаясь на престолах своих новых королевств. Позднее Карл взял в жены Эржебет, дочь Владислава, а преемник последнего, польский король Казимир III (Великий), назначил короля Венгрии или его наследника своим преемником на троне Польши в случае, если он умрет без наследника. Наиболее крупным успехом внешнеполитической деятельности Карла считается его посредническая роль в примирении Иоанна с Казимиром. Иоанн отрекся от своих претензий на польский престол, а Казимир отказался от притязаний на Силезию. Это произошло на встрече в Тренчене (Тренчин) (1335), состоявшейся сразу за известным раундом переговоров трех монархов в Вишеграде. Здесь были заключены трехсторонний оборонительный договор и важное торговое соглашение. Оба они были направлены против Австрии. Целью соглашения стала организация новых торговых путей в Германию с тем, чтобы, миновав австрийскую территорию, лишить Вену ее транзитных, посреднических доходов.

Других столь же впечатляющих результатов внешняя политика Карла не принесла, хотя именно решительный и целеустремленный характер его дипломатии заложил основы того величия и той славы, которыми его сын, блестящий рыцарь-король Лайош Великий, на долгие времена затмил своего отца. Гордый, честолюбивый, набожный Лайош Великий, севший на венгерский трон в 1342 г. в возрасте 16 лет, во многих отношениях напоминал образ идеального средневекового государя. Политическая ситуация, доставшаяся ему от его расчетливого, трезвомыслящего отца, делала его положение столь прочным, что он мог, почти не рискуя, отдаваться своим страстям, разыгрывая пышные сцены собственного величия. Предания и ранняя историография представили его правление чередой блестящих побед, в результате которых родилась империя, «берега которой омывались тремя морями». На деле его завоевания оказались эфемерными. Польша, после смерти короля Казимира в 1370 г. на короткое время попавшая под власть венгерского монарха, едва ли в этот период имела выход к Балтийскому морю (не говоря уже о том, что Венгрия не правила Польшей, их договор был унией — партнерским союзом двух равноправных государств). Необременительный статус номинальных вассалов Венгрии, который имели Молдавия и Валахия (два румынских княжества, появившихся на территории бывшей «половецкой земли» после того, как ослабела и пала монгольская Золотая Орда), едва ли позволяет утверждать, что Черное море было «венгерским» во времена Лайоша Великого. И тем не менее, впечатление складывается такое, что он обладал талантом государственного деятеля и стал могучим правителем, при котором международный вес и значение Венгерского королевства не только сохранились, но и укрепились. Его царствование также стало временем, когда многие важные процессы, имевшие длительную историю в венгерском обществе, подходили к своему логическому завершению, кульминации и когда относительное экономическое преуспеяние и внутриполитическая стабильность явным образом благоприятствовали расцвету материальной и духовной культуры, развитию искусств.

В самом начале своего правления Лайошу Великому выпало добывать славу на сцене европейского театра военных действий в связи с убийством его брата Эндре в 1345 г. в Неаполе. Эндре, муж Иоанны, ставшей королевой Неаполя после смерти ее отца, короля Роберта, был убит придворными королевы вскоре после того, как Лайош и его мать, королева Елизавета, получили согласие римского папы на то, чтобы Эндре был коронован как король Неаполя. Неудовлетворенный ходом расследования убийства со стороны папской курии, Лайош решил сам отомстить за брата. После трудного, но энергичного марш-броска через Италию во второй половине 1347 г. его войска в феврале 1348 г. вошли в Неаполь, не встретив сопротивления. Иоанна со вторым ее супругом бежали во Францию. Лайош объявил себя королем Неаполя, расквартировал в замках венгерских рыцарей и немецких наемников, назначив на основные государственные должности своих итальянских сторонников. Однако вскоре началась эпидемия «черной смерти», заставившая его покинуть Италию. В его отсутствие Неаполь пал (июнь 1348), а Иоанна, теперь поддерживаемая папой (ему едва ли импонировала перспектива видеть, как венгерские представители Анжуйской династии захватывают плацдарм на итальянском побережье Адриатики), осенью вернулась в Неаполь. Напрасно армия под командованием трансильванского воеводы Иштвана Лацкфи в 1349 г. и еще одна армия, ведомая самим Лайошем, в 1350 г. пытались вновь занять Неаполь. И хотя его войска оставались в Италии два года, в мирном договоре 1352 г. не было никаких упоминаний о его претензиях на неаполитанский трон. Некоторым утешением Лайошу мог стать тот факт, что Карл Дураццо, юный итальянский принц, воспитанный при венгерском дворе, занял престол Неаполя под именем Карла III, после того как по его приказу Иоанна была задушена.

Лайош вполне мог рассчитывать на больший успех в более близких к Венгрии Хорватии и Далмации. Эти две провинции отстояли свою самостоятельность в прошлом, когда отец Лайоша стремился объединить все земли, принадлежавшие в прошлом венгерской короне. В 1345 г., введя войска на их территорию, Лайош без боя добился капитуляции хорватских баронов и даже сдачи порта Задар в Далмации. Однако уже в следующем году Венецианская республика, ревностно охранявшая свою гегемонию над всей Адриатикой, вернула себе Задар, нанеся серьезное поражение войскам венгерского короля, который смог переломить ситуацию в свою пользу лишь десятилетие спустя. Кампания, развязанная им против Венеции в 1356 г., оказалась безрезультатной, но в 1357 г. города Далмации восстали против Венецианской республики и признали Лайоша своим сюзереном, что и было закреплено мирным договором с Венецией в 1358 г.

Одновременно Лайош стремился покорить Балканы под официальным предлогом — необходимостью проповедовать Слово Божие, «схизматикам» (т. е. православным) и покончить с богомильской ересью. Он сам предводительствовал войсками в нескольких из более, чем дюжины походов на Сербию, Боснию и два румынских княжества. После смерти царя Душана Стефана в 1355 г. созданное им Сербское государство на Балканах распалось. Лайошу не доставило особых трудностей в ходе нескольких военных кампаний между 1359 и 1361 г. добиться от наследников царя клятвы вассальной верности. Босния также была подчинена им не столько благодаря победам венгерского оружия, сколько из-за внутренней междоусобицы, заставившей бана Твртко уступить требованиям Лайоша и признать себя его вассалом в 1365 г. Попытки вновь покорить «нелояльных вассалов» — воевод Валахии и Молдавии — велись венгерским королем с переменным успехом, а Видинский банат, основанный им в 1369 г. на развалинах средневекового Болгарского царства, оказался недолговечным. И хотя во всех этих боевых действиях военное преимущество венгерской армии представляется очевидным (ни один из противников не смог перейти в контрнаступление), политические цели этих балканских кампаний оказались либо недостижимыми, либо не имевшими будущего. Пока Лайош сражался, пытаясь подчинить правителей северных областей, в южных землях региона появилась новая сила, заполнившая тот вакуум, который возник после ухода отсюда дряхлеющей Византии и распада Сербии и Болгарии. Это были османские турки. На землю Венгрии они впервые ступили в 1375 г. как союзники валашского воеводы Влайку, отказавшегося признать власть Лайоша. Ужасные последствия этого непродолжительного рейда турок стали провозвестниками событий, которые в течение последующих десятилетий будут во многом определять историю пограничных венгерских территорий.

Ведя агрессивную политику на юго-восточном и юго-западном направлениях, Лайош сохранил и даже укрепил мирные взаимоотношения с северными и западными соседями Венгрии, установленные его отцом. Отношения с австрийскими Габсбургами были добросердечными, и, за исключением двух военных блиц-кампаний, Лайош поддерживал дружбу с Карлом IV, германским королем и императором «Священной Римской империи» (его тестем до смерти первой жены Маргариты). Самым близким другом и союзником Лайоша, однако, был его дядя по матери, король Польши Казимир. Их дружба была скреплена чередой взаимных визитов и совместных войн, которые в 1340–50-х гг. они вели против Литвы, восточной соседки Польши, в то время набиравшей силу и политический вес. Союз двух суверенных королевств, заключенный в 1370 г. после смерти Казимира, принес Лайошу больше проблем, чем славы. Его польские подданные были недовольны тем, что он «презирал» новое королевство, отдав его в управление своей матери Елизавете, которая, несмотря на то, что была сестрой Казимира, окружила себя венгерскими придворными.

Простая арифметика (за сорок лет своего правления Лайош Великий провел 30 заграничных военных кампаний, в 16 лично руководил войсками) убеждает нас в прочности его положения на престоле, в том, что общественная жизнь Венгрии в этот период была стабильной. Лишь в 1370-х гг., во время относительного затишья на полях сражений — в сравнении с предыдущими десятилетиями, — король провел серьезные реформы административного аппарата. Во-первых, им были реорганизованы канцелярия и судебная система. Юриспруденция стала более унифицированной благодаря созданию под началом ишпанов придворной капеллы, т. н. центральной аудиенции, службы, которая регистрировала жалобы и нарушения и назначала судей, помогая, таким образом, королю держать под контролем суды. Одновременно в судах и канцеляриях была повышена роль служащих без юридического образования. Они могли не иметь университетского диплома, но должны были быть в курсе всех местных указов и обычаев, что, как в Англии с ее гражданским кодексом, считалось важнее, чем наличие академической подготовки. Была создана новая тайная канцелярия, и секретная печать, которой пользовались еще со времен Карла Роберта, стала обозначать личную волю государя, тогда как большую королевскую печать «поделили» между королем и Королевским советом, что должно было символизировать их равное участие в деле управления государством.

В документах, подготовленных канцелярией Лайоша, часто указывалось, что решение было принято после консультации с прелатами и баронами, то есть на заседании Королевского совета. Бароны же составляли лишь ядро, малую часть придворной аристократии, которая теперь (в отличие от не имевших постоянного состава свит королей из династии Арпадов) представляла собой тщательно подобранное и вышколенное ближайшее окружение государя. При отсутствии настоящего бюрократического государственного аппарата оно, собственно говоря, и было призвано исполнять его функции. Играя роль телохранителей короля в мирное время и составляя костяк его гвардии и командования армии во время войны, рыцари, оруженосцы и пажи, т. н. aula regia,[7] фактически руководили страной, рассылая приказы Королевского совета в комитаты и провинции, производя расследования спорных ситуаций от имени короля, составляя иностранные посольства и т. п. Образ жизни, манеры и взгляды, которые эти вельможи приобретали при дворе, обеспечивали гибкость их мышления, приучали к конформизму и умению пользоваться предоставлявшимися благоприятными возможностями, что превращало их в «инопланетян» в глазах многих тысяч домочадцев дворянских семейств, поглощенных делами своего хозяйства и интересами своего комитата. Самыми яркими публичными событиями в их однообразной жизни становились заседания местного суда, и в душе они презирали придворных «ренегатов», забывших — в погоне за личной карьерой в услужении у монарха — о своей родне по патриархальному клану и о нравственных ценностях, связанных с понятием «дворянская свобода».

Таким образом, не успело господствующее сословие сложиться в более или менее однородный класс с единым юридическим статусом, как в нем самом начались трения и появились первые трещины. По западным меркам, господствующий класс Венгрии был слишком многочисленным (3–5 % всего населения). Он сложился из конгломерата, в который входили потомки ишпанов периода династии Арпадов, королевские сервиенты, воины замковых гарнизонов, а также различные группы подданных, имевших освобождение от повинностей и наделенных местными привилегиями. Дворянский статус и земельная собственность являлись взаимодополняющими факторами. Иными словами, такие явления, как раздача сеньорами ленных владений своим вассалам на срок их службы или странствующий рыцарь, безземельный дворянин, в Венгрии (как, впрочем, и в Польше) были неизвестны. С другой стороны, положение венгерского дворянства как замкнутой касты, интересы и статус которой защищались специальными привилегиями, ничем не отличалось от положения дворянства в любом государстве Западной Европы. В данном отношении законы 1351 г., которые были приняты единственным государственным собранием при Лайоше Великом (в тот критический момент, когда военные неудачи в Неаполе совпали с эпидемией чумы), приобрели прямо-таки символическое значение. В них подчеркивалось, что всякий «истинно» благородный дворянин, проживающий в стране, должен пользоваться равной степенью свободы. Таким образом, содержание Золотой буллы было вновь, в целом, подтверждено, не считая частностей, связанных с правом наследования. Свободное распоряжение завещателя своим имуществом было заменено законодательно установленным порядком наследования земельной собственности без права отчуждения (системой aviticitas). Земельные владения дворянина рассматривались как собственность семьи, передаваемая наследникам по мужской линии. Эта система действовала вплоть до 1848 г. Неотчуждаемость дворянской земельной собственности защищала мелкое дворянство от попыток урезать или делить его имения, служа в то же самое время интересам короны: король оставался номинальным собственником этих владений, и в случае, если мужская линия владельцев имений прерывалась, земельная собственность возвращалась королю.

Этим же государственным собранием были приняты законы, завершившие процесс превращения крестьянства в единую, более или менее однородную массу подданных. Причем разница в положении крестьянства в Венгрии и в Западной Европе была значительно меньше, чем в положении там и там дворянства. То разнообразие условий, в которых существовало крестьянство в период правления Арпадов, к началу XIV в. оказалось в прошлом. К этому времени подавляющее большинство венгерских крестьян осталось без земли, т. е. было исключительно «неблагородными слугами» (jobbágy), обладавшими личной свободой, но обязанными платить помещикам — деньгами и натурой — за аренду тех наделов, которые им выделялись и на которых они работали в качестве самостоятельных земледельцев. Надел, участок (лат. sessio) был основной единицей в средневековой аграрной экономике. Он состоял из приусадебного участка, или двора (лат. porta — дверь, ворота), также ставшего одним из обозначений единицы измерения для средневекового хозяйствования и налогообложения, и дальнего надела, доли — части пахотной земли, расположенной за деревней. В зависимости от района средние размеры надела были в пределах 30–40 акров, однако «полные наделы» вскоре стали превращаться в условные единицы, фигурирующие лишь в юридической теории. Деление наделов на половинки, четвертушки и восьмушки началось в XIV в., и к началу XV в. уже существовало значительное число поселенцев (венг. zsellér), вообще не имевших надела, а подчас и дома. Подобно дворянству, крестьянское сословие Венгрии также начало расслаиваться по своему имущественному положению, хотя общественно-правовой статус крестьян стал более единообразным. Какой бы надел крестьянин ни обрабатывал, он получал его и передавал по наследству, обладая единственным драгоценным даром личной свободы — правом на свободное перемещение. Одновременно законы 1351 г. отдавали крестьян под юрисдикцию помещика (венг. úriszék — хозяйская скамья) в том случае, если он был наделен данной прерогативой, и число таковых со временем стало неуклонно расти. Что касается повинностей, то следует подчеркнуть, что барщина — трудовая повинность (corvée), одна из наиболее несомненных примет личной зависимости — в этот период становится минимальной. Зато растут подати и оброки как в королевскую казну, так и в закрома помещика. Это показатель роста экономических возможностей крестьянского хозяйства, несмотря на сравнительно примитивную агротехнику и на неэкономичность системы двупольного, а то и трехпольного севооборота. Помимо церковной десятины, крестьянин должен был выплачивать «доход казны» — стандартную подать, ежегодно налагаемую на каждый крестьянский двор по указу Карла Роберта 1336 г. Кроме того, иногда короной назначался нерегулярный «военный налог» в один форинт в год. Помещик должен был получать ренту деньгами и «подарки» в виде произведенных продуктов. В законах 1351 г. была предпринята не слишком удачная попытка привести натуральный оброк к какому-то общему знаменателю путем превращения девятины (венг. kilenced, т. е. девятой части от оставшегося после выплаты десятины) — оброка, которым облагались виноделы, — в обязательную подать для всех крестьян. Этой мерой хотели защитить мелкопоместных дворян, чьих крестьян часто переманивали в имения магнатов, предлагавших им более благоприятные условия, особенно в первые годы после «черной смерти», когда возросла стоимость рабочей силы. Несмотря на то, что крестьянские подати королю, помещику и церкви имели тенденцию увеличиваться, исторические свидетельства убеждают в том, что в XIV и XV вв. внутренний рынок продукции сельского хозяйства был на подъеме. Это значит, что бога-тевшие земледельцы увеличивали производство, превращая излишки продукции в товарную массу.

Экономическое процветание и общественно-политическая стабильность, достигнутые при Карле Роберте и сохранявшиеся, несмотря на частые военные кампании, при Лайоше Великом, не могли не оказать влияния на развитие культуры, науки и искусства. Городской, церковный и придворный быт, идеалы и взгляды, события и установления, равно как и памятники духовной и материальной культуры Венгрии XIV в., были вполне привычны и понятны западным европейцам того времени. Однако под знакомым им поверхностным слоем угадывались очертания какой-то иной сущности, иные закономерности, наделявшие столь странной своеобычностью всю картину в целом.

В искусстве — архитектуре, скульптуре, живописи — господствовала готика. К такому выводу можно прийти на основании того немногого, что сохранилось с тех времен, и того, что не смогло пережить двух разрушительных столетий османского ига. Это дома городских патрициев и дворцы феодальных магнатов в Буде и Шопроне, отличавшиеся строгой функциональностью; приходские церкви, строившиеся на деньги богатых городских коммун, например, храм Девы Марии, созданный для немецких бюргеров Буды; городские церкви в Кошице, в Клаузенбурге и Брашове. Все эти здания в готическом стиле построены по типу образцов, разработанных архитекторами монашеских орденов, как традиционных, так и нищенствующих. Последние в Венгрии появились очень рано. Доминиканцы, в частности, успели основать здесь 25 монастырей, пока не вызвали гнева короля Белы IV, посмев оказать помощь и предоставить убежище его дочери Маргит (Маргарите). Они спрятали ее в женском монастыре на Кроличьем острове (ныне остров Маргит между Будой и Пештом), когда она пошла против воли отца, не захотев вступить в брак, имевший важное значение с политической точки зрения. Несмотря на это, гораздо позднее, в 1304 г., доминиканцы основали в Буде — самом важном их центре — теологическую школу. Однако восстановить свое былое влияние они не сумели и в XIV в. окончательно уступили пальму первенства францисканцам, которые, пользуясь покровительством аристократии, создали в Венгрии свыше ста своих учреждений — со времени основания венгерского отделения ордена Св. Франциска в 1238 г. и вплоть до конца Средних веков. В XIV в. в Венгрии появился монашеский орден Св. Павла. Это был орден местного происхождения, вполне традиционный по организации. Назван он был в честь отшельника св. Павла и одобрен папским легатом в 1308 г. В течение двух последующих веков павликиане построили около сотни монастырей, уступая разве что ордену Св. Франциска. В церковной архитектуре того времени преобладало французское и немецкое влияние, тогда как светская архитектура его почти не испытывала. Главная деталь рукотворного пейзажа тогдашней Венгрии — новые замки, такие, как крепости-дворцы в Диошдьёре и Зойоме (Зволене). Они, скорее всего, воспроизводили итальянские образцы, но при этом являлись шедеврами самого высокого европейского уровня.

Если не считать прекрасных деревянных скульптур и резьбы из северных областей (Сепеш), в которых прослеживается немецкое влияние и влияние богемской и польской школ, венгерская скульптура, живопись и книжная графика в основном развивались в русле традиций итальянского искусства. Руины колодца в королевском дворце Анжуйской династии в Вишеграде, а также барельефы в капелле Секешфехервара, где похоронен Лайош Великий, являются памятниками архитектуры того времени. Скульптурные портреты, а также фигура человека в полный рост, найденные при раскопках в Буде и ранее датировавшиеся XIV в., теперь принято относить ко времени правления короля Жигмонда (Сигизмунда). Хотя бронзовые статуи св. Иштвана, св. Имре и св. Ласло, вылитые знаменитыми братьями Мартином и Дьёрдем Коложвари (1360–90-е гг.), были утрачены, ими же созданная скульптурная группа св. Георгия с драконом (1373, сейчас находится в Праге) доказывает, что даже в провинциальной, окраинной Трансильвании творили мастера европейского масштаба. То же самое можно сказать о королевских художественных и ювелирных мастерских, великолепные работы которых украсили часовню для пилигримов, построенную Лайошем Великим в Ахене, или о фресках в Эстергоме, Надьвараде (Орадя Маре) или Загребе. Великолепные книжные миниатюры говорят о расцвете не только декоративного искусства, но и письменности. Сборник, получивший известность под названием «Венгерско-анжуйский легендарий» (ок. 1330), по всей видимости, был проиллюстрирован художниками из Болоньи, тогда как другие известные рукописи, украшенные миниатюрами, например, богато орнаментированная Библия (принадлежала Деметеру Некчеи, главному казначею при дворе Карла Роберта) или «Иллюстрированная хроника» (ок. 1360), являются шедеврами венгерской книжной графики.

Несмотря на господство церковно-религиозного начала в венгерской культуре, в XIV в. появляются ростки светской образованности и искусства. Большинство служащих и чиновников королевского двора, разумеется, были священнослужителями, выпускниками итальянских университетов, однако часть чиновников канцелярии набиралась из грамотных мирян (венг. deák), обладавших юридическими познаниями и обучавшихся в школах Венгрии. Как раз в это время по Центральной Европе волной прокатилась мода на создание собственных, национальных университетов, достигшая Венгрии после Праги (1348), Кракова (1364) и Вены (1365). Венгерский университет был основан в 1367 г. Лайошем Великим в Пече. Поскольку римский папа отказался дать санкцию на открытие богословского факультета, изучали там в основном искусство, право и, возможно, медицину. Его основной задачей, как представляется, являлась подготовка грамотных юристов для королевского двора, но, предположительно, в 1390-х гг. университет прекратил свое существование.

Два типичных для средневековой светской письменности жанра — рыцарская поэзия и исторические предания — появились и в Венгрии, но в весьма интересном и довольно противоречивом варианте. Атрибуты рыцарской жизни (ношение доспехов, геральдика, турниры) прижились и при дворе венгерских королей, особенно во времена Лайоша. С этим же был связан и культ св. Ласло, которого считали предшественником Лайоша в образе «короля-рыцаря». Венгерский перевод рыцарского романа об Александре, сделанный в XII в., при Лайоше был трансформирован — главный его герой приобрел черты несомненного сходства с королем Венгрии. В традициях рыцарского романа было создано и жизнеописание самого Лайоша Великого. Его автор Янош Кюкюллеи не пожалел эпитетов, изображая рыцарский характер, христианские и воинские добродетели, а также подвиги и деяния государя. Помимо этих произведений, от Анжуйской династии до нас дошла только одна «рыцарская легенда», имеющая историко-художественное значение, — сказание о Миклоше Толди. Реальный Толди был наемником и служил в Италии. В легенде он фигурирует как рыцарь Лайоша — честный, бесхитростный воин, сумевший расстроить козни и интриги своего брата-придворного и стать бессмертным благодаря эпосу Яноша Араня, написанному в XIX в. Лирической поэзии, по-видимому, в Венгрии тогда не существовало. Венгерские барды не стали трубадурами. Служа баронам, они воспевали хозяев и их предков, но не их дам. Несмотря на многообещающее начало (XII в.), рыцарство, куртуазная этика и менталитет, столь свойственные придворной культуре Запада, в Венгрии практически не прижились. Даже восприятие истории сохраняло исконно местные черты, обнаруживая внутреннюю противоречивость. Хотя почти все хроники и предания записывались клерикалами (исключением из этого правила может считаться лишь Кюкюллеи, мирянином начавший свою карьеру писаря королевской канцелярии, но закончивший ее в сане архидиакона), христианскую историю страны почти совсем затмили рассказы о племенных вождях и кланах, предания языческой старины, в которых подчеркивалось предполагаемое кровное родство современных венгров с гуннами Аттилы. Эта идея была впервые поднята в сочинениях уже упоминавшегося Анонима. Но по-настоящему популярной ее сделала хроника Шимона Кезаи (ок. 1285), который жил при дворе короля Ласло IV. В тот период идея родства венгров с гуннами слилась с концепцией особой роли дворянства в развитии общества и государственности и потому благополучно дожила до наших дней. Устное народное творчество создавалось и бытовало исключительно на местных диалектах и поэтому в памятниках письменности практически не отразилось. То немногое, что дошло до нас, является религиозной обработкой фольклорных произведений. Самое раннее из известных нам стихотворений на венгерском языке — «Плач Девы Марии» — было написано около 1300 г., и его утонченность позволяет полагать, что народная поэзия в этот период имела весьма широкое распространение.

Испытания и ответная реакция: неуправляемые бароны и колеблющиеся монархи, наступление османских турок и харизматический полководец

Лайош Великий умер в 1382 г., не оставив сына. В патриархальном обществе это, разумеется, несколько затрудняло решение вопроса о престолонаследии, даже несмотря на то, что его дочери и их мужья были вправе рассчитывать на поддержку лояльных им аристократов. Мечта Лайоша увидеть свою старшую дочь Марию королевой обоих государств встретила противодействие польских баронов, которым не нравилась сама идея номинального правителя, не живущего в их стране. Эржебет, королева-мать, была вынуждена уступить: она отправила свою младшую дочь Ядвигу в Польшу, где та была коронована и выдана замуж за литовского князя Ягайло, бывшего в то время язычником. Ягайло принял крещение и взошел в 1386 г. на польский престол под именем Владислава II. В Венгрии все оказалось сложнее. Хотя Мария была помолвлена с Сигизмундом Люксембургским, маркграфом Бранденбургским, сыном императора Карла V, палатин Миклош Гараи да и сама королева-мать предпочли сначала призвать на трон Людовика Орлеанского, брата французского короля. Венгерская аристократия, ведомая семейством Хорвати, не скрывала, что считает передачу власти по женской линии аномалией, и поэтому поддержала в качестве кандидата на престол Карла Дураццо, короля Неаполя, последнего представителя Анжуйской династии по мужской линии.

Началась анархия. Воспользовавшись ею, Сигизмунд ускорил бракосочетание со своей официальной невестой, и в конце 1385 г. это привело обе придворные группировки к примирению. Семейство Хорвати, однако, срочно созвало государственное собрание, выступившее против этого компромисса. Сигизмунду пришлось бежать в Богемию, а обе царствующие дамы были взяты аристократической оппозицией под стражу (несколько позднее Эржебет задушили). Карл II (Дураццо) короновался 31 декабря 1385 г., но его царствование оказалось очень коротким: 39 дней спустя он был убит. Аристократия во главе с кланом Хорвати отказалась сложить оружие даже после возвращения Сигизмунда, который прибыл в страну в сопровождении своего брата Вацлава, короля Богемии и Германии. Лишь с помощью придворной баронской лиги, которая официально правила страной, оказавшейся без монарха, Сигизмунд получил звание «капитана Венгрии», в марте 1387 г. был коронован как Жигмонд и вскоре освободил свою жену.

Тот путь, которым Жигмонд пришел к власти, значительно сужал диапазон его деятельности в первые годы правления и имел далекоидущие последствия для баланса сил в стране. Если Мария лишь номинально считалась правящей супругой (ее безвременная кончина в 1395 г., впрочем, упростила ситуацию), то условия, продиктованные баронами, которые реально руководили страной в период междуцарствия в 1386 г., Жигмонд был вынужден принять. Он официально стал участником лиги, признав ее право использовать против него силовые методы в случае, если нарушит данные им обещания, в том числе обязательства назначать членами Королевского совета исключительно представителей весьма узкого круга придворных баронов и прелатов, а также их наследников. Иными словами, он поддержал претензии участников лиги на наследственное право руководить страной наряду с запретом жаловать земли иноземцам. Это привело к явному усилению лиги, сконцентрировавшей в своих руках главные административные посты и земли из королевского фонда. Они не только щедро одаривали друг друга знаками отличия и поощрительными бенефициями, но и сумели хорошо «обкорнать» королевские владения, выкраивая из них для себя огромные частные имения. Молодой король, разумеется, не мог отказать им в оплате услуг. В результате больше половины — около 80 — из тех 150 замков, которые ранее принадлежали королям Анжуйской династии, перешли в руки 30 придворных семейств, а число деревень, оставшихся во владениях короля (сравнительно с тем, что имели анжуйцы), уменьшилось до одной трети (всего около 1100 деревень, или 5 % от общего количества). Власть лиги с самого начала была прочной: внутреннюю феодальную оппозицию, которую пыталось подстегивать семейство Хорвати, усмирили, власть Жигмонда над южными провинциями восстановили, территорию вокруг Пожони, отданную в залог в трудном 1386 г., через несколько лет возвратили. Однако, в общем и целом, конец 1380-х и начало 1390-х гг. оказались поворотным моментом в растянувшемся на несколько столетий (1200–1500-е гг.) процессе, в результате которого роль короля как самого богатого землевладельца страны осталась в прошлом. Огромные личные состояния, накопленные семействами магнатов, изменили и социокультурный облик страны, и систему политических отношений: отныне фракция баронов надолго стала потенциальным источником, способным вызвать распад государства.

В эти же годы у южных границ Венгерского королевства появились новые внешние силы, угрожавшие его целостности и безопасности. Захватив в 1354 г. Галлипольский полуостров и, таким образом, укрепившись на западном побережье Босфорского пролива, османские турки, всего несколько десятилетий назад представлявшие собой лишь небольшое княжество в Малой Азии, неумолимо стали продвигаться на Балканы, втягиваясь в тот вакуум власти, который образовался там в результате одряхления Византии и распада Сербии и Болгарии. При Мураде I и Баязиде I Молниеносном они завоевали большую часть Анатолии, Румелии и Болгарии, подчинили Сербию (наголову разбив армию Лазаря I на Косовом поле, 1389) и Валахию (1394). И хотя Венгерское королевство нельзя сравнивать со слабыми Балканскими государствами (турки в течение более ста лет и думать не могли о его захвате), участившиеся появления, а затем и постоянное присутствие турок на всей протяженности южных границ серьезно сказались на внешней политике государства, его экономическом потенциале и настроениях людей. Во-первых, венгерские короли в течение последних столетий предъявляли свои сюзеренные права монархам северных Балканских государств, регулярно вторгаясь в этот регион. Отныне возможности для этого исчезли. Во-вторых, со времени монгольского нашествия никакие чужеземные войска не разоряли внутренних венгерских территорий. Теперь нападения турок на южные области стали привычным делом. Их население либо покинуло насиженные места, либо оказалось в числе жертв насилия и уже с XV в. стало постепенно замещаться славянскими беженцами с Балкан.

Потрясенная драматизмом новой для них реальности, венгерская элита, как и следовало ожидать, не сумела быстро и адекватно отреагировать на нее. Требуя по привычке, чтобы венгерская армия проявила себя во всем блеске своей славы и мощи, элита настаивала на необходимости контрнаступательных действий, а затем обвиняла государей и правительство за те поражения и неудачи, к которым неизбежно приводила подобная стратегия: даже более могущественным, стабильным и богатым государствам Европы было бы непросто противостоять османской военной силе.

Жигмонд первым из венгерских королей на себе почувствовал напряженность внутренней политической ситуации и не сумел избежать ее последствий. Осознавая, особенно после сербской трагедии 1389 г., размеры нависшей опасности, он ежегодно с 1390 по 1395 г. организовывал военные кампании против османских турок. До решающего сражения дело, однако, так и не доходило, и единственным положительным результатом всех этих боевых действий стало восстановление на валашском троне в 1395 г. протеже Жигмонда — господаря Мирчи Старого. В 1396 г. Жигмонд возглавил объединенную многонациональную армию крестоносцев, чтобы «раз и навсегда» изгнать турок из Европы. Однако осада болгарской крепости Никополь обернулась катастрофой. На помощь осажденным прибыл сам султан Баязид, а неверная тактика, взятая на вооружение крестоносцами по настоянию французских рыцарей, привела почти к полному уничтожению христианской армии. Несколько знатных венгерских вельмож сложили свои головы в этих боях или были захвачены в плен. Сам Жигмонд едва избежал смерти и сумел вернуться домой лишь окольным путем — через Балканский полуостров.

Этот военный разгром стал основой для начавшейся в стране поляризации политических сил. Жигмонд вполне мог использовать реальность турецкой угрозы в качестве аргумента для усиления королевской власти. Он действительно предпринял попытки, по крайней мере, с 1392 г., освободиться из-под опеки баронов, отправив в отставку их лидера — своего первого палатина Иштвана Лацкфи. Одновременно Жигмонд стремился создать противовес силе баронов в лице новой элиты из рыцарей aula regia и иноземцев, чья преданность покупалась, укреплялась и вознаграждалась жалованием им больших поместий, чинов и важных должностей. Так, польский рыцарь Лайоша Великого Штибор из Штиборка стал воеводой Трансильвании; Герман Циллеи из Штирии — графом Загории; Эберхард из южной Германии — загребским епископом, а позднее и канцлером; Миклош Гараи — баном Хорватии и Славонии, позднее палатином; Филиппо Сколари (Пипо из Озоры), бывший служащий флорентийского банка в Буде, стал управляющим соляными палатами, затем ишпаном Темеша и, наконец, прославленным полководцем. Марцали, Переньи, Чаки, Розгони, Палоци и некоторые другие семейства также приобрели политический вес и немалые состояния при Жигмонде.

Король устроил проверку этой новой команды во время государственного собрания осенью 1397 г. в Темешваре. Он подтвердил содержание статей Золотой буллы, исключив из нее одно-единственное положение — пресловутое право подданных восставать против государя, а также сняв ограничение, обязывавшее аристократию нести воинскую повинность только в период оборонительных войн. Турецкая угроза, уничтожившая различие между оборонительными и наступательными операциями, действительно сделала это условие устаревшим, и Жигмонд, шагая в ногу со временем, предпринял попытку создать своего рода территориальную милицию. Каждый землевладелец должен был снарядить и содержать одного легковооруженного кавалериста от каждых 20 дворов проживавших на его земле крестьян (с 1435 г. по одному от каждых 33 дворов), отсюда и название «подворная милиция». Кроме того, в военное время церковь также была обязана отдавать половину своих доходов на нужды армии. Все это не могло не ограничивать налоговых привилегий двух высших сословий.

В атмосфере всеобщей подавленности, царившей после поражения под Никополем, бароны в начале 1397 г. подняли свой первый мятеж в ответ на очевидные попытки Жигмонда освободиться от их власти. Возглавил его Лацкфи. Однако восстание было вскоре подавлено, поскольку большинство баронов все еще поддерживали короля. Тем не менее, с 1399 г. Жигмонд время от времени был вынужден покидать страну, чтобы поддерживать порядок в Богемии, также раздираемой усобицами баронов. Он рассчитывал впоследствии получить богемский престол, поскольку у его брата Вацлава не было наследника. Длительное отсутствие правителя спровоцировало критическую ситуацию. Вернувшись в Венгрию в апреле 1401 г., Жигмонд был задержан по приказу палатина Детре Бебека и канцлера (а также эстергомского епископа) Яноша Канижаи в замке Буды. Когда он отказался убрать всех своих «иноземных» сторонников, ему было заявлено, что он арестован. Совет баронов и прелатов взял на себя всю полноту административной власти, равную прерогативам обладателя Священной венгерской короны. Совет, однако, не пришел к единому мнению насчет преемника Жигмонда (в числе претендентов называли имена короля польского Владислава II, австрийского князя Вильгельма, а также Владислава — неаполитанского короля, сына Карла Дураццо). Поэтому бароны оказались вынужденными вступить в новые переговоры с Жигмондом: ему предложили сохранить трон в ответ на обещание избавиться в своем дворе от большинства иностранцев.

Вскоре Жигмонд стал «сильнее, чем когда-либо прежде», по крайней мере, по мнению короля Богемии. Он не сдержал своего обещания, и это заставило баронов предпринять последнюю попытку добиться его низложения. Когда Жигмонд заключил договор с Альбрехтом IV, герцогом Австрийским (по которому оба они получали права взаимного престолонаследования в случае кончины одного из них, а Альбрехт становился правителем Венгрии на время отлучек Жигмонда), оппозиция во главе с Бебеком и Канижаи вновь восстала, призвав на трон Владислава, короля Неаполя. Тот направил свои войска в Далмацию и в августе 1403 г. был коронован на венгерский престол в городе Задар. Мятеж охватил всю страну. К восставшим присоединились почти все бароны, поднявшиеся в период правления Анжуйской династии, а также их многочисленные фамилиары. Казалось, что они сильны как никогда. Однако эта многоглавая гидра была неспособна объединить свои усилия, тогда как королевские военачальники действовали целеустремленно и решительно. Большинство баронов быстро сдались, чтобы попасть под действие объявленной Жигмондом всеобщей амнистии, тогда как продолжавшие упорствовать были вынуждены расстаться со своей собственностью или отправиться в изгнание. Ни один из них не был казнен. Владислав не позднее ноября 1403 г. вернулся в Неаполь, оставив в Далмации в качестве правителя своего боснийского вассала Хрвою. Далмация стала единственной провинцией, в которой Жигмонду не удалось восстановить свою власть. В 1408 г. он разбил войска Хрвои и вернул себе большинство хорватских городов, но город Задар, несколько замков и крепостей, а также острова Владислав сумел удержать, а затем продал их Венеции вместе со своими правами на все далматинские города. К 1420 г. в результате целой череды войн Венеция отвоевала всю Далмацию, и, хотя полководцы Жигмонда несколько раз брали верх над войсками наемников республики, по мирному договору 1433 г. Далмация навсегда оказалась потерянной для Венгрии. Завоевания, тем не менее, были куда более впечатляющими. Борьба за власть прекратилась: ослабленные и деморализованные противники Жигмонда не представляли отныне никакой угрозы для его власти в течение всего его длительного правления. Теперь Жигмонд получил возможность приступить к реализации своих широкомасштабных планов по реформированию государства, которые должны были послужить основой для его не менее честолюбивых планов в области внешней политики.

Заложив фундамент политической стабильности, Жигмонд мог опираться на группу своих надежных сторонников, которая сложилась в процессе борьбы с баронами. Эта новая аристократия, помимо обширных владений и влиятельных должностей, которые она получила за свою службу, после 1403 г. обрела и иные формы связи с королем в результате заключенных с ним символических и даже династических союзов. В 1405 г. Жигмонд женился на Борбале — дочери Германа Циллеи, став свояком своего нового палатина Миклоша Гараи, а в 1408 г., после победы над Боснией, учредил рыцарское королевское «Общество Дракона» — своеобразную лигу придворных, состоявшую из правящей четы, а также 22 рыцарей, оказавших ему наибольшие услуги при подавлении восстания баронов. В то же время, хотя титул барона по-прежнему использовался в отношении богатых людей и людей высокого общественного положения, сами сановники более не получали при назначении служебные земельные пожалования (honor), становясь, таким образом, просто придворными советниками. Их должности и титулы отныне не гарантировали им обретения большой земельной собственности и региональной власти. Королевские замки управлялись теперь военачальниками, не участвующими в политической жизни двора. Закончилась и монопольная власть баронов над административно-государственным аппаратом. Король стал обращаться за советом и консультациями к «особым советникам», набираемым из компетентных иноземцев, из среднего дворянства и духовенства или из юристов, финансистов или военных экспертов, которые могли вообще не принадлежать к благородному сословию. Поскольку последняя категория за свои услуги получала не земельные наделы, а лишь жалованье, реорганизация Королевского совета, предпринятая Жигмондом, в значительной мере, предвосхитила появление в далеком будущем сословия аппаратной бюрократии. Улучшение деятельности канцелярий всех палат в результате появления в них сотрудников-мирян не привело к превращению этих канцелярий в исполнительные органы центральной власти. Они только оформляли в письменном виде королевские указы; контроль за их исполнением возлагался на aula regia, не особенно изменившуюся со времен Анжуйской династии. Чтобы заставить ее более эффективно и профессионально работать, было изменено даже законодательство. К концу правления Жигмонда существовавшие по отдельности в королевской курии суды высшей инстанции были объединены в единый суд «личного присутствия короля» (фактически в суд королевской канцелярии), поскольку длительные отлучки Жигмонда в последние годы его правления потребовали делегирования еще и «личного присутствия короля», а суд казначейства, который при Анжуйской династии время от времени занимался делами вольных королевских городов, теперь должен был заниматься только ими и вследствие этого все больше и больше заполнялся простолюдинами.

По целому ряду причин города также были в числе наиболее надежных союзников Жигмонда в деле проведения политики консолидации. Населенные преимущественно иноземцами, в основном немцами, города в периоды обострения ненависти к иностранцам могли рассчитывать только на защиту короля, который и сам был иностранцем. Ослабление центральной власти, кроме того, могло обернуться для них потерей привилегированного положения. С другой стороны, поскольку с 1387 г. количество королевских замков катастрофически уменьшилось, в глазах короля резко возросло значение укрепленных городов, и то, что города не давали мятежникам укрытия за своими стенами, в определенной мере, способствовало победе Жигмонда над баронами. Признавая это, он пытался увеличить число укрепленных городов (в 1400 г. их было около 20), а заодно и усилить их политическую роль. Именно при нем было завершено строительство городских стен в Коложваре (Клуж), Кешмарке (Кежмарок), Эперьеше (Прешов) и Бартфе (Бардеево). Тем не менее, его план возвести фортификационные сооружения в некоторых торговых центрах, или оппидумах (по сути, в разросшихся поселках, где раз в неделю функционировал рынок и собирались годовые ярмарки), потерпел неудачу из-за отсутствия финансов. Но это не помешало Жигмонду совершить поистине неслыханное: в 1405 г. он созвал общенациональную ассамблею городских представителей, на которой были приняты важные постановления. Вольные города освобождались от таможенных сборов на местную торговлю (соответственно, г. Буда временно утратил свои исключительные права на сбор этих пошлин); иностранным купцам разрешалось вести только оптовые торговые операции; города получили право на собственное судопроизводство и юридически были подчинены одной высшей судебной инстанции — упомянутому ранее суду казначейства. После 1405 г. был разработан Кодекс Буды, заменивший в качестве образца городского законодательства старинный «закон Секешфехервара». Новый кодекс установил общие юридические нормы гражданского права для вольных городов. Все это в высшей степени способствовало росту экономического значения и процветанию городов, укреплению позиций богатых купцов-патрициев, прочно удерживавших в своих руках власть над городскими магистратами в условиях весьма робкого соперничества со стороны гильдий и цехов.

Тем не менее, реформы Жигмонда не могли устранить все аномалии в процессе урбанизации Венгрии. Города в основном были маленькими. Самым многолюдным считалась Буда (около 8 тыс. жителей). Города не имели системы взаимосвязей. Все «настоящие» (т. е. обладающие хартиями) города, независимо от их размеров и значения, были построены на пересечениях торговых путей, ведущих в Австрию, Польшу и на Балканы. Поэтому на обширных территориях центральных районов страны вообще не было никаких городов. Более равномерно были распределены несколько сотен ярмарочных центров, где местные крестьяне имели возможность торговать своей продукцией и закупать необходимые товары, с особой инфраструктурой, позволявшей как местным жителям, так и окрестным селянам пользоваться ее социальными преимуществами и обретать несколько большую личную экономическую независимость. В то же самое время эти провинциальные базары и ярмарки способствовали децентрализации внутреннего рынка, пока еще весьма ограниченного. Столь же ограниченным, впрочем, было значение и самих этих ярмарок, целиком и полностью зависящих от воли землевладельца, на чьей земле они располагались, будь то помещичьи или же церковные владения.

Кроме новой аристократии и городов, меры Жигмонда по консолидации страны поддержала церковь. В отличие от большинства европейских государей, венгерские представители Анжуйской династии в течение почти всего XIV в. строго следили за кадровой политикой церкви, лично утверждая в должности ее прелатов. Однако в бурные 1380-е гг. ситуация вышла из-под контроля. В 1403 г. оба архиепископа Венгрии и несколько епископов встали на сторону мятежников. К этому их подтолкнуло и то обстоятельство, что римский папа Бонифаций IX (хотя Жигмонд поддерживал его в борьбе против соперника, антипапы Бенедикта XIII) сам лично симпатизировал неаполитанскому претенденту. Это послужило превосходным поводом для короля, когда все неприятности остались позади, самым серьезным образом ограничить власть Рима в Венгрии: с 1404 г. ни один вердикт папской курии не вступил в силу до его утверждения королем (placetum regium), и король особо оговорил свое исключительное право инвеституры[8] (одобренное в 1417 г. синодом в Констанце). Жигмонд активно пользовался этим правом, получив значительную политическую поддержку от новых собственников. Нимало не колеблясь, он пользовался богатствами церкви для укрепления монархии: прежде, чем заменить мятежных прелатов на лояльных, он оставлял их должности вакантными в течение нескольких лет, и те административные органы, которым передавались на это время их функции, сдавали церковные подати и пожертвования в королевскую казну. В последние годы своего правления Жигмонд вновь возродил этот метод пополнения казны, на сей раз с целью финансирования фортификационных работ и укрепления южных границ перед лицом турецкой опасности.

Укрепление римской церкви или, точнее, восстановление ее единства также стало одной из главных задач внешней политики Жигмонда. Это самым тесным образом было связано с его желанием стать императором «Священной Римской империи», т. е. получить самое высокое звание среди всех христианских государей Европы. По мере утраты дееспособности его братом Вацлавом, Жигмонд становился одним из наиболее вероятных претендентов на немецкий престол и в 1411 г., после смерти преемника Вацлава — Рупрехта, действительно был избран королем Германии. Подобный ход событий оказал серьезное влияние как на его личное положение в качестве венгерского короля, так и на историю Венгрии в целом. То, что Венгерское королевство не входило в состав империи и в политическом, экономическом и военном отношениях было значительно сильнее любого из немецких государств и княжеств, позволяло Жигмонду пользоваться такой степенью свободы, какая обычно была недоступна королям Германии. Однако титул императора «Священной Римской империи» нельзя было получить без благословения папы. И прежде, чем Жигмонд мог позволить себе рискованное и дорогостоящее путешествие в Рим, необходимо было преодолеть великий раскол в римской церкви, покончив, таким образом, с общим кризисом западного христианства.

С 1378 г. католическая церковь находилась под двойным главенством в лице двух соперничавших римских пап. Престол одного из них находился в Авиньоне, где в 1309 г. римский папа был «пленен» французскими королями, а другой 70 лет спустя был вновь избран в Риме. В 1409 г. синод в Пизе избрал даже третьего папу. Жигмонд с великой решимостью взялся за борьбу с расколом. В значительной мере, благодаря его дипломатическому таланту, личному обаянию, а также энергии (он объездил почти все страны от Испании до Англии) ему удалось созвать собор католической церкви в Констанце (1414–18) — наиболее крупный и представительный съезд за всю средневековую и раннюю Новую историю Европы. На этом соборе была разрешена самая острая церковная проблема того времени: все три папы были вынуждены уйти в отставку, вместо них был единодушно избран новый иерарх римско-католической церкви. Теперь для Жигмонда путь к императорской короне казался открытым. Однако коронация состоялась лишь в 1433 г. Частично это было вызвано неспособностью участников Констанцского собора решить вторую задачу, стоявшую в его повестке: обеспечить реформирование церкви. В течение нескольких последних десятилетий Рим подвергался резкой критике за то, что папская курия стала слишком падкой на сугубо земные блага, все более превращаясь в могущественную, но весьма политизированную организацию. Жигмонд был в числе самых последовательных сторонников внутренней церковной реформы, но ему не удалось убедить в ее важности консервативное большинство собора. Противники реформ объединились в непримиримую оппозицию радикальному обновлению римско-католической церкви. В 1415 г. оппозиция отправила на костер Яна Гуса. Теолог и проповедник из Богемии, ученик английского богослова Джона Уиклифа, сумевший убедить многих своих сограждан в необходимости церковной реформы, стал национальным чешским героем и великомучеником, чья смерть довела до точки кипения и без того революционную атмосферу в Богемии. То, что Ян Гус прибыл в Констанцу, пользуясь покровительством Жигмонда, который не сумел его защитить, не добавило популярности королю Германии и Венгрии в Богемии (корону которой он также умудрился унаследовать в 1419 г.). К этому времени страна оказалась в руках гуситов. И хотя Жигмонд, не приняв «пражские постулаты», сумел короноваться на богемский трон в 1420 г., ему в течение следующего десятилетия пришлось вести оборонительную войну против гуситов на северо-западных границах Венгрии. И лишь после того, как он сам, а также некоторые из прелатов на Базельском соборе (1431–49) после безуспешных призывов к ним возглавить организационную реформу католицизма выразили готовность пойти на компромисс с умеренным крылом гуситского движения, сопротивление наиболее радикальных приверженцев учения Яна Гуса было сломлено.

В результате военных действий от гуситов пострадали, прежде всего, северные области Венгрии, пережившие несколько опустошительных набегов (Пожонь/Братислава, 1428; Надьсомбат/Трнава, 1430; комитат Сепеш, 1433). Влияние идей гуситов обнаружилось, прежде всего, в торговых поселках и деревнях южного комитата Серем (Срем), где папский инквизитор Джакомо делла Марка в 1436 и 1437 гг. сжег много еретиков и где проповедниками-гуситами были созданы первые венгерские переводы Библии (дошедшие до нас в неполных вариантах). Однако едва ли гуситы оказали непосредственное влияние на события, которые привели к первому крупному крестьянскому восстанию в Венгрии. Его главной причиной явилось сложное финансовое положение страны при Жигмонде, чьи повышенные налоговые требования к землевладельцам приводили к утяжелению податного бремени крестьян и поселенцев. Хотя налоги приносили казне в год как минимум весьма круглую сумму в 300 тыс. форинтов (а вполне возможно, и намного больше), политика становилась все более и более дорогостоящим занятием. Особенно для государя с непомерными внешнеполитическими амбициями, вынужденного содержать соответствующий всем его титулам двор и поддерживать обороноспособность страны. Помимо введения разовых налогов, особенно на церковь, и сдачи королевских владений в заклад (например, сделка с городами комитата Сепеш, большей частью населенными саксонцами и остававшимися в руках Польши вплоть до 1772 г.) он также возродил старую практику чеканки неполновесной монеты.

Непосредственным поводом к восстанию 1437– 38 гг. в Трансильвании, побудившим местных венгерских арендаторов, городскую бедноту, мелкопоместных дворян и поселенцев-румын взяться за оружие, явилось требование епископа Дьёрдя Лепеша выплатить ему десятину, в том числе недоимки за последние три года, только новыми монетами. Помимо этого, епископ всячески пытался ограничивать право крестьян на свободу передвижения и не признавал за мелкими помещиками и румынскими переселенцами права не платить налоги. Восставшие, ведомые небогатым дворянином Анталом Будаи Надем, одержав победу над воеводой Ласло Чаком, по договору, достигнутому в Коложмоношторе 6 июля 1437 г., добились очень важных для себя уступок: «сообществу людей, населяющих государство» (universitas regnicolarum), как они были названы в документе, были обещаны уменьшение церковных податей, полная свобода передвижения, а также отмена девятины (специального налога в пользу землевладельца). Для контроля за соблюдением условий договора ежегодно должны были созываться крестьянские собрания, и помещики, виновные в нарушениях, должны были подвергаться наказанию.

Этот договор давал непривилегированным слоям населения возможность объединяться и в последующем развиваться именно в качестве самостоятельного сословия. Однако в сентябре венгерская аристократия, «саксонские» (немецкие) бюргеры и вольные стрелки — секеи (секлеры) (гайдуки, отряды которых будут считаться начиная с XVI в. самостоятельными политическими и даже этническими образованиями в составе населения Трансильвании) заключили Капольнское соглашение — договор о взаимопомощи против крестьян. Через месяц они заставили крестьян принять менее выгодные для них условия. Новое соглашение было отправлено на третейский суд Жигмонду, который прежде не раз подчеркивал неотъемлемость права крестьян на свободу передвижения. Когда известие о кончине Жигмонда в декабре 1437 г. достигло Трансильвании, местные магнаты перешли в открытое контрнаступление. Крестьяне, уже разоружившиеся и уставшие от бесконечных переговоров, оказали очень слабое сопротивление. Город Коложвар, который поддерживал крестьянство, пал в конце января 1438 г. и был на время лишен своих привилегий. Второго февраля 1438 г. Капольнское соглашение было подтверждено Тординским союзом, что и предопределило сословный состав трансильванского общества на несколько веков вперед.

Таким образом, долгое правление Жигмонда в первую его треть было обременено борьбой с баронами, а в последнюю — подавлением гуситов. Динамика противостояния туркам по времени совпадала с этим «графиком». Давление Османской империи на южные границы Венгрии резко ослабло после того, как в 1402 г. Баязид I был разбит и взят в плен центральноазиатским правителем Тимуром, заставившим Османскую империю в течение двух десятилетий переживать период внутреннего кризиса. Новая волна турецкой экспансии началась лишь в 1420-х гг., когда султаном стал Мурад II (1421–51). За это время Жигмонд успел не только заложить основы новой венгерской государственности и стать правителем европейского масштаба, но и предпринять попытки укрепиться на Балканах. Его намерение создать зону буферных государств из Боснии, Сербии и Валахии внешне напоминало стремление Лайоша Великого установить в этом районе свое господство. Однако в отличие от своего предшественника, которого интересовали лишь воинская слава и добыча, Жигмонду были нужны не столько вассалы, сколько надежные союзники, готовые на любые жертвы. Он не ожидал от них бескорыстного энтузиазма, стараясь всячески заинтересовать их, одаривая венгерскими земельными владениями и высокими знаками отличия. Так, после разгрома османских турок под Анкарой в 1402 г. князь (деспот) Сербии Стефан Лазаревич признал Жигмонда своим сюзереном, став членом «Общества Дракона» и одним из самых богатых землевладельцев Венгрии. Он был верен взятым на себя обязательствам, чем спасал южные комитаты страны, соседствующие с Сербией, от турецких нашествий вплоть до конца жизни (1427). Аналогичным образом дело обстояло и с Валахией — с той лишь разницей, что верный вассал Жигмонда господарь Мирча умер в 1418 г. Усобица, начавшаяся после его смерти между провенгерской и протурецкой группировками, протекала с переменным успехом и привела к тому, что в 1420-х гг. Трансильвания подверглась нескольким набегам османских турок. Еще более эфемерным оказался союз с «великим боснийским баном» Хрвоей, который уже в 1413 г. отрекся от Жигмонда, хотя тот по-королевски щедро не раз осыпал его своими милостями.

К чести Жигмонда, он, увидев, что цепь буферных государств начинает рассыпаться, начал выстраивать альтернативную систему обороны. В стратегически важных районах он передвинул венгерские границы в глубь территории соседних государств. В Боснии, например, он дошел до Яйце, поскольку в ее южных районах к началу 1430-х гг. уже прочно закрепились турки. Одновременно он посадил Сколари на должность ишпана Темеша, а затем помог братьям Таллоци из Рагузы (они начинали свою карьеру финансистами, а теперь контролировали банаты Хорватию, Славонию и Серень/Северин) установить централизованное управление на своих территориях и выделил средства на строительство и модернизацию укреплений, на организацию и содержание мобильных отрядов (состоявших в основном из южных славян — дворян-беженцев со своей челядью), готовых сражаться с турками. Последняя встреча Жигмонда с турками (как, впрочем, и первая) закончилась довольно бесславно. В 1428 г. он попытался штурмом взять крепость Галамбоц (Голубац), которую, по договору с Лазаревичем, должны были передать в его владение, но комендант сдал ее туркам после смерти деспота Сербии. Осаждавшие были взяты в кольцо подоспевшими на помощь турками, и Жигмонду вновь чудом удалось вырваться из окружения. Тем не менее, его стратегические планы оказались эффективными: сочетание глубоко эшелонированной обороны (она состояла из двух линий приграничных укреплений от низовьев Дуная до Адриатики) и мобильных отрядов (при благоприятных обстоятельствах они могли быстро переходить от обороны к наступлению) в течение почти целого столетия позволяло Венгрии защищаться от турецких полчищ, а когда она, в конце концов, все-таки пала, венгры, пользуясь своей тактикой, в течение нескольких десятилетий могли вести диверсионную войну в пограничных зонах.

Эти далекоидущие планы, как и прочие политические достижения Жигмонда, остались недооцененными венгерской элитой. Он был слишком миролюбив и хорошо воспитан, чтобы стать популярным среди сильной и воинственной венгерской аристократии. Его явные неудачи в сражениях против турок вызывали презрение, а политика, более ориентированная на Запад (и связанные с этим длительные отлучки), — раздражение; его шкала ценностей и приоритетов (например, преодоление церковного раскола) представлялась непостижимой. И, тем не менее, он был сильной личностью: даже в случае неудачи умел привлечь людей на свою сторону, подчинить их своей воле, вызвать в них чувство коллективизма и корпоративности. С его смертью исчезло последнее препятствие на пути углубления классового расслоения и усиления влияния сословий в политической жизни общества.

Как и повсюду, сословиями назывались группы лиц, типичные для того или иного класса собственников (possessionati), обладавшие определенным общественным положением и привилегиями, — иными словами, все «нормальные» подданные государства (regnicolae). Помимо дворянства, к сословиям относились лица духовного звания, жители вольных городов и трансильванские общины саксонцев. В отличие от большинства стран Западной Европы, в Венгрии, как, впрочем, и в Польше, дворянство заметно возвышалось над всеми остальными сословиями. В середине XV в. две трети всей земельной собственности Венгерского королевства находилось в руках аристократии и дворянства, поэтому здесь понятие «сословие» стало почти синонимом дворянства как класса. Мы уже знаем, что зачатки корпоративной политической жизни в Венгрии с наиболее характерным для нее институтом — государственным собранием (generalis congregatio), в котором «жители» могли участвовать индивидуально (так бывало с аристократами и дворянами), или быть представленными своим сословием, — восходят к XIII в. Однако эта традиция при Анжуйской династии и Жигмонде не получила своего развития. Те несколько государственных собраний, которые все-таки созывались венгерскими государями, играли вспомогательную роль торжественных мероприятий, где объявлялись решения, уже принятые королем и Королевским советом. Эта ситуация резко изменилась после смерти Жигмонда. Вплоть до появления на венгерском престоле в 1458 г. другого крупного государственного деятеля, Матьяша I, государственное собрание заседало практически ежегодно. Его участники стремились оказывать влияние на процесс законотворчества, а не просто одобрять указы. За два года дворянство ликвидировало систему политических реформ Жигмонда, на два десятилетия установив режим политического господства сословий и заложив основы корпоративного политического строя будущего.

У Жигмонда не было сына-наследника, и потому, по договору 1402 г. с Альбрехтом Габсбургом, венгерский трон должен был перейти к сыну последнего — тоже Альбрехту (Жигмонду он приходился зятем). Альбрехт действительно был утвержден и коронован на собрании сословий, которые таким образом не допустили усиления прогабсбургской лиги баронов, но ему пришлось согласиться с очень серьезными требованиями: он обещал покончить с засильем иноземцев, не трогать церковной казны, прекратить всякие «нововведения и несносные злоупотребления», принятые при Жигмонде, а также советоваться по всем важным политическим вопросам с прелатами и баронами. Через год, во время его отсутствия, придворные из ближайшего окружения Жигмонда попытались сконцентрировать в своих руках власть. По возвращении Альбрехта представители сословий обратились к нему с требованием созвать государственное собрание, «дабы восстановить старые порядки в королевстве». В действительности речь шла о передаче политической власти сословиям. Вдобавок к этим неурядицам выяснилось, что замки, возведенные еще при Карле Роберте, пришли в полную негодность. И это при том, что у короля их почти не осталось: в год своей смерти Альбрехт имел всего 35 замков. Ситуация усугублялась тем, что ослабление королевской власти в Венгрии происходило параллельно с активизацией турецкой экспансии. Мурад II подавил последние очаги сопротивления в южной бу- ферной зоне, опустошив владения Георгия Бранковича, занявшего место деспота Сербии после Лазаревича в 1439 г. Альбрехт призвал дворянство к оружию во имя спасения своего союзника, встал во главе армии, но вскоре умер в лагере от дизентерии. С этого момента Османская империя стала прямо угрожать свободе и целостности Венгрии. Уже в 1440 г. султан предпринял попытку, правда, неудачную, захватить Белград — ключ от южной оборонительной системы.

Смерть Альбрехта вызвала в Венгрии очередной политический кризис, связанный с престолонаследием, усобицу между прогабсбургской лигой баронов и «национальными» лигами местного дворянства. Противостояние закончилось гражданской войной. Лигу баронов, возглавлявшуюся Ульриком Циллеи, поддерживала вдовствующая королева Эржебет, дочь Жигмонда. Через несколько месяцев после смерти Альбрехта она родила сына и хотела закрепить за ним право на отцовский престол. В мае 1440 г. Ласло V (Посмертный) был коронован короной св. Иштвана. Сословия под началом «военных баронов» Жигмонда (Розгони, Таллоци и др.) отказались признать этот fait accompli.[9] Они призвали на венгерский трон молодого польского короля Владислава III (венг. Уласло I), надеясь, что он возглавит борьбу против Османской империи. Подписав предвыборные обещания и дав клятву хранить в неприкосновенности «старинные привилегии» страны (т. е. дворянства), Ласло был коронован. Это был шаг, исполненный глубокого смысла. Требование, чтобы и коронация, и само право на власть зависели от воли жителей государства, а не от факта обладания регалиями, означало следующее: источником власти, в частности и власти короны, являются сословия. В нем содержался скрытый вызов самому принципу передачи власти по наследству.

Ласло опирался на поддержку своего родственника и опекуна Фридриха, германского короля (ему вскоре предстояло стать Фридрихом III, императором «Священной Римской империи», эрцгерцогом Австрии), а также самых богатых баронов Венгрии. Талантливый чешский полководец Ян Жижка, сторонник династии Габсбургов, столь эффективно пользовался военной тактикой, разработанной гуситами, что сумел завоевать и удерживать богатые территории на севере Венгрии сначала от имени Ласло, а потом и от себя лично. Однако Владиславу III удалось упрочить свою власть над остальной территорией страны, в значительной мере, благодаря союзу двух политических деятелей (им суждено было играть важнейшую роль в жизни Венгрии в течение последующих пятнадцати лет): Миклоша Уйлаки — одного из самых могущественных баронов, и Яноша Хуньяди, чья звезда стремительно взлетела на политическом небосклоне после того, как он взялся за умиротворение восточной части королевства в 1441 г.

Рожденный в семье румынского дворянина, выходца из Валахии, Хуньяди был еще мальчишкой, когда в 1409 г. его отец Вайк приобрел свое первое венгерское поместье — манор в Хуньядваре (Вайдахуньяд, Хунедоара). Получив воспитание при дворах различных магнатов, он два года провел на службе у миланского герцога, затем стал рыцарем Жигмонда, а в 1439 г. баном Сереня. Владислав наградил его за службу, назначив (совместно с Уйлаки) воеводой Трансильвании, ишпаном нескольких комитатов и управляющим по торговле солью. Он также командовал гарнизоном Белграда и всей южной линией обороны. В конце жизни стал магнатом, владевшим 25 замками, 30 городами и 1000 деревнями. Уйлаки и Хуньяди, чья дружба лишь окрепла в процессе их совместной деятельности, по сути, командовали всей Венгрией к востоку от Дуная. На многие годы собственная «провинция» Хуньяди (к востоку от Тисы) стала мирным островком, окруженным пламенем войны, которая охватила всю страну. Хуньяди превратил эти земли в надежный плацдарм, откуда он ходил в походы на турок, добавляя к своему могуществу международную славу.

В 1441 г. Хуньяди вторгся в глубь сербской территории, нанеся поражение войскам бея крепости Сендре (Смедерево); в 1442 г. разгромил огромную армию турок, грабившую южные районы Трансильвании, и сокрушил части бейлербея Румелии, главнокомандующего войсками Османской империи, действующими в Европе, в битве на реке Яломица (Восточные Карпаты). Эти победы Хуньяди, ставшие первыми удачными наступательными операциями против турок за последние десятилетия, сделали его героем в глазах венгерского дворянства, а также одним из главных кандидатов в стенах папской курии на роль командующего войсками в замышлявшемся крестовом походе против османских турок, о котором папу буквально умолял отчаявшийся император Византии Иоанн VIII. Он был даже согласен на примирение Восточной и Западной христианских церквей под эгидой последней. В Венгрию был направлен кардинал Юлиан Чезарини, который должен был добиться перемирия между сторонниками «двух Ласло». Когда оно было достигнуто, началась первая крупномасштабная операция против турок.

В течение долгого похода зимой 1443/44 г. мощная венгерская армия под командованием Хуньяди и короля дошла до Софии. Хотя ничего отвоевать ей не удалось, было дано несколько сражений. Не потерпев ни одного поражения, армия вернулась домой. Эта кампания оказала глубокое психологическое воздействие на обе воюющие стороны. Христианская коалиция приступила к подготовке крестового похода с целью отвоевать Балканы, а султан Мурад II обратился с предложением о мире. В процессе мирных переговоров он пообещал вывести войска из Сербии и выплатить выкуп с тем, чтобы Бранкович передал несколько городов и территорий Хуньяди за его поддержку и роль, которую он сыграл на переговорах. Чезарини, однако, не мог позволить, чтобы мирный договор сорвал планы организации крестового похода. Он убедил короля и Хуньяди, что им вовсе не обязательно быть верными клятве, данной ими неверным. Слухи о мирном договоре, тем не менее, остудили пыл многих потенциальных союзников, и они не приняли участия в объединенном походе, начатом вскоре после того. Десятого ноября 1444 г. в битве под Варной превосходящие силы турецкой армии нанесли венгерско-польским войскам поражение еще более страшное, чем под Никополем. Король, папский легат и многие венгерские бароны были убиты, сам Хуньяди едва спасся.

Разгром под Варной показал всю бессмысленность крестовых походов, подорвал дух сопротивления у балканских народов, внутренне смирившихся с османским владычеством, и, кроме того, осложнил внутриполитическую ситуацию в самой Венгрии, которая стала напоминать времена мятежа олигархов в начале XIV в. В стране, находившейся в состоянии гражданской войны, и без того порядка было немного. Суды бездействовали, повсюду шло самовольное возведение замков. Обе враждующие группировки с новой силой набросились друг на друга. Фридрих III прибирал к рукам венгерские укрепления и замки вдоль западной границы, а с юга следовало ожидать турецких карательных операций за вероломное нарушение мирного договора. В такой ситуации бароны на государственном собрании 1445 г. сумели найти компромисс. Был избран совет семи военачальников, состоявший в основном из сторонников Владислава. Были также признаны права Ласло на венгерский трон при условии, что Фридрих вернет в страну и малолетнего короля, и Священную корону. Когда в этом государственному собранию было отказано, он нашел уникальное решение для достижения политической стабильности в стране. Центральная власть восстанавливалась путем создания регентства вплоть до достижения Ласло совершеннолетия. Регентом был избран не кто иной, как Хуньяди.

В период регентства Хуньяди (1446–52) процесс создания корпоративного государства был завершен. Было официально заявлено, что заседа- ния государственного собрания станут ежегодными и что, помимо дворянской верхушки, на них будут представлены крупнейшие комитаты, духовенство и вольные города. При этом дворяне сохранили свое право на личное, непредставительское участие (в целом ряде случаев, когда решались важные вопросы, они пользовались этим правом, например, на выборах Хуньяди регентом в 1446 г. или его сына Матьяша королем в 1458 г.). Однако, поскольку многие из дворян служили магнатам, они зачастую поддерживали фракционную политику. К тому же в любом случае они не имели возможности много времени проводить на заседаниях государственного собрания, часто покидали их до того, как голосовались важные решения, которые в результате в основном принимались узким кругом лиц, включавшим около сорока баронов и представителей крупного духовенства. Что до городов, то они скоро поняли: их голоса практически не имеют веса в представительном органе власти, где все решается дворянством и аристократией.

Даже на тех территориях, где регент официально правил от имени и по поручению сословий, в сфере судопроизводства, расходов казначейства и прав на дарение земельных наделов прерогативы Хуньяди были серьезно ограничены. В течение всего времени пребывания в должности он не переставал бороться за единство страны, но, в целом, без особых успехов, и в 1447 г. был вынужден признать законность завоеваний Фридриха на западе Венгрии, а также власть клана Циллеи над Славонией. Его походы на север страны против Жижки, который сохранял верность Ласло V и продолжал называть себя его «главным капитаном», вообще ничего не дали. Удача отвернулась от венгерских войск и в их борьбе с турецкими захватчиками: поход, предпринятый в 1448 г. с целью вернуть блеск славы венгерскому оружию после Варны, закончился второй катастрофой на Косовом поле.

Несмотря на все эти неудачи, авторитет Хуньяди среди дворян, которое с самого начала поддерживало его, ничуть не пошатнулся. Более того, его позиции даже окрепли после заключения им договора о создании союза с его старым другом Уйлаки и палатином Ласло Гараи, лидером габсбургской партии. В результате даже Фридрих III признал его регентство (срок которого заканчивался в 1452 г.), когда австрийцы восстали против Фридриха (в то время находившегося в Риме на собственной коронации в качестве императора «Священной Римской империи»). Восставшие требовали освободить воспитанника Хуньяди Ласло, утвержденного на государственном собрании законным наследником венгерского престола в январе 1453 г. без всяких условий, в том числе необходимости новых выборов или коронации. После смерти Альбрехта страна впервые получила коронованного государя, признаваемого всеми партиями и фракциями. С целью примирения была объявлена амнистия тем, кто сражался против Ласло на стороне Владислава. Им также было пожаловано несколько из официально находившихся в собственности короны земельных владений. Был возрожден королевский государственный аппарат с его судами и канцеляриями. Уйлаки, объединив своих сторонников с приверженцами Гараи и Ульрика Циллеи, восстановил королевский двор. Новый начальник тайной канцелярии талантливый и эрудированный Янош Витез, прежде рьяный сторонник «национальных» лиг и воспитатель младшего сына Хуньяди Матьяша, теперь целиком посвятил себя служению новому правителю. Самому Хуньяди пришлось расстаться с регентством, но он был вознагражден всеми возможными способами: назначен «главным капитаном», распорядителем королевских доходов и наследственным графом Бестерце (первый случай дарения аристократического титула в истории Венгрии). Он также сохранил контроль над страной. Однако ситуация, в целом, изменилась, и Хуньяди оказался во все более возраставшей изоляции, а его честолюбивые планы представлялись теперь бесперспективными.

И все-таки он оставался единственным, от которого могли ждать успешного противодействия туркам, и этим объясняется его востребованность после падения Константинополя в 1453 г. Вскоре стало ясно, что султан Мехмед II планирует стать наследником всех бывших владений Византии. В результате двух походов (1454, 1455) он завоевал практически всю Сербию, а в 1456 г. повел огромную армию (около 100 тыс. солдат) на Белград, который играл ключевую роль во всей оборонительной системе Венгрии на ее южных границах. Паника, поднявшаяся после захвата турками Константинополя, привела к тому, что время и силы были потрачены на малоэффективные контрмеры как внутри Венгрии, так и за ее пределами. Государственное собрание объявило всеобщую мобилизацию дворянства, возродило несколько указов из арсенала военных реформ Жигмонда и ввело новые налоги. Новые налоги были введены и парламентами Германской империи в 1454–55 гг. Но все эти меры оказались почти безрезультатными. Христианские государи Европы не отозвались на призывы папы создать армию крестоносцев, и массы, собранные под Веной неистовыми францисканскими проповедниками, так и не выступили против неверных. Когда хорошо обученная и превосходно вооруженная профессиональная армия Мехмеда II в начале июля 1456 г. пошла на штурм Белграда, его защитники могли рассчитывать только на помощь тех войск, которые Хуньяди набирал в своих провинциях и среди своих сторонников, а также на ополчение простолюдинов из южных районов страны, вдохновленных страстными проповедями старого монаха-францисканца из Италии Джованни ди Капистрано. Вместе с тем по численности эти группировки вдвое уступали турецкой армии, штурмовавшей Белград. И все же в решающем сражении 22 июля турки потерпели столь серьезное поражение, что султан решил отступить, но благоприятный момент для контрнаступления венграми был упущен. Впрочем, следует признать, что, как показали Варна и Косово поле, оно могло стать не слишком успешным. В итоге Хуньяди все-таки удалось обезопасить южную оборонительную систему Венгрии — главное наследие Жигмонда. В течение целых 65 лет турки ни разу не предпринимали наступательных действий такого масштаба. Римский папа день, когда он получил известия о победе, объявил праздничным для всех христиан. Вскоре после триумфальной победы Хуньяди умер от чумы, свирепствовавшей в его лагере, но вера в его харизму и его миссию среди его сподвижников лишь окрепла, вымостив его сыну дорогу к трону.

Однако дорога эта не была гладкой: смерть Хуньяди послужила врагам сигналом, что его партию, пользуясь моментом, можно ослабить. Начался очередной раунд гражданского противоборства. Главным капитаном был назначен Циллеи. Он потребовал, чтобы сыновья Хуньяди освободили королевские замки и прекратили пользоваться доходами с них. Ласло Хуньяди, новый глава клана, сделал вид, что готов уступить этим требованиям, однако его люди убили Циллеи, когда тот во главе небольшого отряда вошел в Нандорфехервар (Белград). Большинство сторонников Ласло, потрясенные его вероломством, перешли на сторону короля, который, чтобы выиграть время, пригласил Ласло на службу в качестве главного капитана, пообещав ему неприкосновенность. На самом деле он лишь ждал удобного момента, чтобы нанести ответный удар. Случай представился в марте 1457 г., когда оба брата оказались в Буде, где их арестовали. Ласло был осужден военным трибуналом и казнен. В ответ вдова Хуньяди и его свояк, Михай Силадьи, подняли восстание. Ласло V пришлось бежать в Прагу, взяв с собой своего молодого пленника Матьяша Хуньяди. Когда король, которому еще не исполнилось 18 лет, умер в Праге, самые могущественные вельможи из лиги баронов, такие, как Гараи и Уйлаки, не могли не понимать, что у них самих нет ни малейшего шанса захватить венгерский престол или же править страной как олигархи. Не было и ни одного иностранного претендента на престол, способного подавить могущественный клан Хуньяди и одновременно финансировать расходы на оборону страны против турок. Поэтому вельможи оказались вынужденными пойти на сговор с семейством Силадьи, гарантировавший сохранение их влияния и имущества в обмен на обязательство поддерживать Матьяша, единственно приемлемого кандидата на престол Венгрии.

Король Матьяш Хуньяди (Матвей Корвин) и Венгерский Ренессанс

Наследник венгерского престола Матьяш родился в 1443 г. Гувернеры и воспитатели, такие, как Янош Витез, обучали его не только грамоте и языкам, но и основам новой гуманистической учености. В детстве от отца он получил общие представления о государственной деятельности, о дипломатии и военном искусстве. Кроме того, в наследство ему достались огромный авторитет, экономический, политический и военный потенциал партии Хуньяди, которыми он мог пользоваться по своему усмотрению. Если междуцарствие (1444–52) и последующие решительные действия Ласло V де-факто содержали в себе угрозу распада Венгрии и ее захвата Османской империей, то возгласы единодушного одобрения, которыми дворянство, собравшееся на льду замерзшего Дуная неподалеку от Пешта, приветствовало 14 января 1458 г. сына прославленного героя Белграда как своего короля, были добрым предзнаменованием того, что эта угроза осталась в прошлом.

Молодой монарх, освобожденный Иржи Подебрадом (который через год после смерти Ласло и короля был избран регентом Богемии) за выкуп и обещание жениться на его дочери Екатерине, с поразительной энергией принялся за наведение порядка и укрепление центральной власти. Разрывая семейно-клановые обязательства, не терпя ничьего покровительства и полагаясь в основном на советы Витеза (канцлер, который вскоре стал также архиепископом Венгрии), он не оправдал надежд Михая Силадьи, который рассчитывал на роль, аналогичную той, что играл отец короля в свою бытность регентом. Король, кроме того, во главе всех верховных королевских судов и палат, казначейства и королевского трибунала, недавно созданного специально для управления королевскими владениями, вместо баронов поставил своих дворян-сторонников. Законы, принятые государственным собранием в июне 1458 г., также оказались выгодными для дворянства. Разочарованные бароны под предводительством Гараи и Уйлаки пригласили на трон и избрали королем Фридриха III. Весной 1459 г. император напал на Венгрию, силой подкрепив свои претензии на ее престол. С помощью искусной дипломатии, однако, Матьяшу удалось внести раскол в лагерь противника, и вскоре Фридрих получил решительный и окончательный отказ. Затянувшиеся мирные переговоры закончились договором 1463 г., носившим характер обоюдного компромисса. За 80 тыс. форинтов Священную корону Венгрии получил Матьяш, которого Фридрих объявил приемным сыном; Фридрих сохранял за собой титул короля Венгрии, к тому же он и его наследники получали право занять венгерский трон в случае, если Матьяш умрет, не оставив прямого наследника. Этот договор послужил основанием для последующего восхождения на венгерский трон династии Габсбургов (хотя в момент его заключения подобное развитие событий казалось маловероятным, так как Матьяш был на двадцать лет моложе императора). С практической точки зрения, однако, договор этот дал возможность самому Матьяшу короноваться в 1464 г. и спокойно царствовать.

Церемония коронации предоставила королю возможность для примирения с баронами, большинство которых теперь оказывало ему поддержку. Матьяш взял на вооружение тактику Анжуйской династии и Жигмонда, вливая свежее вино в мехи потомственной старой аристократии. Некоторые семьи из тех, что после его смерти в течение полувека, а может, и больше определяли венгерскую политику (такие, как Запольяи или Батори), начали свое возвышение при Матьяше. Тем не менее, около половины баронов, назначенных им, принадлежали к старой аристократии и дольше других сохраняли свои должности. Лишь немногие среди высших должностных лиц, не имевших дворянского звания, сумели стать магнатами (например, бывшие простолюдины — казначей Янош Эрнуст или военачальник Пал Кинижи), поскольку в тот период аристократия только оформлялась как строго наследственное сословие. Магнаты, или «урожденные бароны» (их следовало отличать от «реальных баронов», т. е. от высших должностных лиц государства), были могущественными вельможами, которых лично приглашали на заседания Королевского совета в расширенном составе. Следует также отметить, что Матьяш отличался чрезвычайным великодушием по отношению к аристократам: несмотря на поднятое ими восстание и непосредственное участие в заговоре, ни один из них не был казнен. Кроме того (последнее наблюдение по поводу его взаимоотношений с элитой страны), если в начале своего правления Матьяш опирался на дворянство в борьбе против баронов, то позднее уже использовал баронов в борьбе против дворянства или же сталкивал между собой враждующие фракции магнатов, укрепляя, таким образом, собственную власть и сокращая круг лиц, от которых он лично зависел. Помимо всего прочего, об этом свидетельствует и список его новых назначений: с каждым годом их становилось все меньше.

Политику Матьяша часто оценивали, как попытку централизовать административное управление страной или даже как стремление заложить основы абсолютной монархии. В этом есть доля истины, и велик соблазн провести параллель между его политикой и деятельностью его западных современников (в широком смысле) — тех правителей, которые сумели после бурных лет феодальных междоусобиц объединить свои территории путем централизации власти. Среди них были король Франции Людовик XI и король Англии Генрих VII (сколь бы искаженными и упрощенными ни казались образы этих монархов в данном ракурсе). Правда и то, что во вторую половину своего правления Матьяш перешел на новый стиль руководства, считая, что он, король, наделен «абсолютной властью» и что закон для него «не закон». Это привело к резкому падению его популярности, к тому, что самые могущественные из его подданных стали открыто обвинять его в тирании. Наконец, соответствует истине и тот факт, что структуры корпоративного политического строя, столь энергично функционировавшие в течение двух десятилетий до его избрания, практически утратили свое былое значение. Государственное собрание созывалось регулярно, но часть вопросов, которые прежде входили в его компетенцию, например, голосование по налогам, теперь решалась Королевским советом (т. е. только представителями двух высших сословий), тогда как роль административного «аппарата» (канцелярско-бюрократические, судебные, налоговые и военные учреждения, не контролируемые сословиями) существенно возросла.

Характер деятельности всех этих институтов позволяет, однако, сделать вывод, что политика централизации, которую проводил Матьяш, была проявлением его личных устремлений и таланта необычайно одаренного правителя. Она фактически не предопределялась внутренней логикой развития ситуации в Венгрии XV в. Чрезвычайно показателен хотя бы такой факт: Королевский совет при всей его централизующей роли не превратился в группу должностных лиц, специалистов по законотворчеству. Напротив, он остался тем же архаичным феодальным институтом, каким был в течение многих веков. Канцелярии также сохранили свой вспомогательный статус служб, лишь оформляющих указы и хартии в письменном виде. Новаторство Матьяша в этой области ограничилось тем, что он предпочитал полагаться на свою маленькую тайную канцелярию, а не на общую королевскую службу делопроизводства, которая находилась под контролем совета. В большой канцелярии вакансии часто оставались незаполненными, тогда как в тайной они тотчас же заполнялись, в основном простолюдинами, которых при необходимости легче было заменить. Профессионализм «пробился», прежде всего, в судебно-правовую систему, где служили главным образом мелкопоместные дворяне и простолюдины. Немногие из них заканчивали университет, чаще же они только на практике постигали азы обычного права и законодательные кодексы. Они попадали в суды высших инстанций только после стажировки в органах местной администрации или региональных судах. Именно они составили первую довольно значительную прослойку профессиональной светской интеллигенции в Венгрии. В конце своего правления Матьяш предпринял важные шаги, направленные на стандартизацию судебных кодексов по всей стране. Всеобъемлющий кодекс 1486 г., например, не только расширил полномочия палатина и комитатов, но и внес разъяснения в процедурно-процессуальное право. В результате судебных реформ в обществе появились элементарные представления о законности и ощущение правовой защищенности. За стремление покончить с коррупцией и беспределом местных магнатов король получил в народе прозвище Матьяш Справедливый и стал героем фольклора — баек, повествующих о том, как он, переодевшись, разгуливал среди подданных, стараясь выявить и наказать злоумышленников.

Эти реформы, однако, по своему значению уступали налоговым и военным преобразованиям Матьяша, необходимым для реализации его амбициозной внешней политики. В начале его правления годовой доход короны ограничивался довольно скромной суммой в 250 тыс. форинтов. Этих средств едва хватало лишь на поддержание обороноспособности страны (не говоря уже о других расходных статьях). Чтобы исправить это положение, Матьяш предпринял долгосрочную реформу системы финансового управления. За 33 года своего царствования он более сорока раз объявлял о введении «чрезвычайного налога» (обычно по одному форинту с крестьянского двора), повышая его собираемость по мере укрепления своей власти. Освобождение от обычных податей и налогов (налог на соль, «доход казны» и «тридцатка» — таможенный сбор в одну тридцатую, переименованный в vectigal coronae — королевскую пошлину) было отменено в 1467 г. Безукоризненно начали работать налоговые службы, которыми на высоком профессиональном уровне управлял Янош Эрнуст — купец, еврей, принявший христианство и ставший превосходным финансовым экспертом (позднее главный казначей и бан Славонии). Сотрудники казначейства (чаще, чем судейские чиновники) были людьми довольно низкого — даже из крестьян — происхождения. Поэтому они целиком и полностью зависели от Матьяша, который вполне мог рассчитывать на их абсолютную верность. В результате этих преобразований он, по меньшей мере, удвоил доход короны. А в годы, когда дважды объявлялся сбор нерегулярного налога, доход этот мог достигать отметки в миллион форинтов, если к данной сумме добавить деньги, получаемые с территорий, завоеванных Матьяшем во второй половине его правления.

Если эти числа рассматривать в их абсолютном значении, они действительно впечатляют. Однако сравнения, которые с гордостью проводили наши историки ранее (сопоставление финансовых достижений Матьяша с доходами западных государств, например, Франции и Англии), основывались на нескольких смещенных во времени показателях, ибо во второй половине XV в. доходы французских и английских королей также удвоились. Но куда важнее то, что доходы султана Османской империи в 1475 г. равнялись 1 млн. 800 тыс. форинтов, т. е. превосходили возможности венгерского монарха в два, а то и в три раза (и, разумеется, превышали доходы любого европейского королевства того времени). В свете этого огромного дисбаланса становятся вполне понятными непомерные военные расходы Матьяша: почти все, что собиралось, он тратил на содержание армии. Иными словами, одной рукой он наполнял казну, другой — опустошал, почти ничего не оставив в ней к концу своего правления и чрезмерно перегрузив поборами экономику страны. Хотя основу его армии по-прежнему составляли военные отряды короля и баронов (бандерии), «подворная милиция», созданная Жигмондом, а также мобилизованное дворянство, Матьяш также имел возможность содержать наемную армию, которую начал формировать, беря на службу бывших гуситов — солдат Жижки, усмиренных на севере Венгрии в 1462 г. Это многонациональное «черное войско» наемников состояло из тяжеловооруженной кавалерии и пехоты, а также из отрядов, имевших боевые повозки гуситского типа и артиллерию. В сочетании с бандериями и легкой кавалерией комитатов и банатов их эффективно можно было использовать для излюбленной венграми тактики маневра типа «удар — отход». На военном смотре в пригороде Вены (Нойштадт) итальянец Антонио Бонфини, придворный историк Матьяша, оценил его регулярную армию в 20 тыс. кавалеристов, 8 тыс. пехотинцев и 9 тыс. боевых повозок как силу, вполне впечатляющую по европейским стандартам того времени. Кроме того, еще 8 тыс. солдат были постоянно расквартированы в замках и укреплениях великолепно организованной южной линии венгерской обороны.

Эти немалые военные силы должны были быть задействованы (прежде всего, в связи с тем, что даже возросшие доходы казны были недостаточны для регулярной выплаты жалованья, и поэтому солдатам приходилось пополнять свой бюджет за счет военной добычи), и почти все свое правление Матьяш вел войны. Он либо сражался на юге, отводя от страны турецкую угрозу, либо на севере и западе, утверждая свою гегемонию в Центральной Европе. По отношению к туркам основным принципом военной стратегии Матьяша была активная оборона, т. е. военные действия не ограничивались отражением атак неприятеля. Время от времени венгерские войска переносили театр военных действий вглубь османской территории, преследуя свои стратегические цели. Закончив завоевание Сербии в 1459 г., Мехмед II в 1463 г. оккупировал Боснию. Матьяш не рискнул сразу атаковать турок, так как это могло поставить под удар саму Венгрию. Он заключил договор о взаимной помощи с Венецией, которую также беспокоила турецкая экспансия, и двинул войска на Балканы только после того, как оттуда ушли основные силы султана. Разграбив западные области Сербии, он после изнуряющего штурма в конце 1463 г. взял Яйце — стратегически самый важный замок в Боснии, территория которой с этого времени фактически оказалась поделенной между Венгрией и Османской империей. Яйце удалось отстоять, когда турки на следующий год попытались вернуть ее. Она стала основой второй линии обороны, протянувшейся от границы Валахии до Адриатики в 100–150 км южнее первой, защищающей самое сердце Венгрии. Весь оставшийся период правления Матьяша здесь в основном предпринимались лишь мелкие вылазки да время от времени турки совершали не очень крупные набеги, один из которых в 1479 г. завершился сражением под Кеньермезё, в котором турки были разбиты легендарным полководцем Палом Кинижи.

Победы венгров, однако, почти не влияли на ситуацию в целом. Чаша весов явно склонялась в пользу Османской империи, более мощной с военной точки зрения. Поскольку Матьяш был избран королем, прежде всего, с перспективой остановить турецкую угрозу, в обществе стало назревать недовольство. Подданные, особенно дворянство, считали, что король недостаточно энергичен в этом вопросе. Чтобы преодолеть такие настроения, Матьяш провел успешную военную кампанию, захватив в 1476 г. крепость Шабац (Сабач) в низовьях Дуная. На сей раз ситуация была благоприятной для развития наступления, поскольку Османская империя переживала кризис, связанный со сменой власти. Тем не менее, Матьяш повернул назад. Его больше волновали перспективы развития отношений с западными соседями. Вообще после того, как в 1463–64 гг. ему удалось стабилизировать ситуацию на южной границе Венгрии, центр его внешнеполитических интересов явным образом переместился на запад.

Договоры, заключенные в 1463 г. с Венецией, а также с Фридрихом III, положили конец международной изоляции Матьяша. Учитывая это обстоятельство, Матьяш после смерти своей жены Екатерины в 1464 г. разорвал все отношения с бывшим тестем-союзником Подебрадом, который лишь путался под ногами, не оказывая никакой реальной поддержки во время конфликта с императором. Матьяш вызвался возглавить крестовый поход против гуситского короля Георгия, отлученного папой от церкви и объявленного в 1466 г. узурпатором. Но поскольку и Венеция, и папская курия рассчитывали на то, что Венгрия будет сражаться с турками, крестовый поход не состоялся. Матьяш объявил войну Богемии в марте 1468 г. После различного рода маневров, почти никогда не заканчивавшихся боевыми действиями, и практически без предварительных переговоров чешские бароны-католики в мае 1469 г. избрали его королем Богемии. Этот шаг оказался несколько преждевременным. Габсбурги, польские Ягеллоны, а также немецкие владетельные князья не поощряли честолюбивых замыслов Матьяша, стремившегося доминировать в этом регионе. Принц Владислав, сын польского короля Казимира IV Ягеллончика, принял корону Богемии, предложенную ему с согласия Иржи Подебрада, умершего в 1471 г.

Фиаско за рубежом сопровождалось неприятностями дома. Матьяш только что, в 1467 г., подавил восстание в Трансильвании, вызванное введением суровых фискальных мер. Теперь против него выступили его бывшие близкие друзья — Витез и его племянник Ян Панноний, епископ Печа и известный поэт эпохи Ренессанса. Под предлогом того, что король пренебрегает интересами страны на турецком фронте, впустую расходуя финансы на ведение совершенно бесполезных войн на севере, они организовали заговор. На самом же деле они чувствовали себя обделенными властью и вниманием Матьяша в связи с его претензиями на «самоуправное правление». Они намеревались заменить его Казимиром — младшим принцем из Ягеллонов. Однако к тому времени, когда тот осенью 1471 г. вторгся в пределы Венгрии, Матьяш уже покончил с заговором, просто появившись на заседании государственного собрания среди баронов и дворян, которые не ожидали, что он так скоро вернется из Богемии.

В условиях формировавшейся австро-чешско-польской коалиции Матьяш с начала 1470-х гг. столкнулся с необходимостью заключить мир, не уронив собственного достоинства; в этом ему немало помогли и Владислав с отцом, совершившие целый ряд грубых промахов. В 1474 г. они упустили свой поистине золотой шанс раз и навсегда покончить с честолюбивым венгерским королем, окруженным в силезском городе Бреслау (Вроцлав) значительно превосходящими силами противника. Матьяша спасло лишь то, что его недруги не смогли установить реального соотношения сил, а его армия сумела перерезать маршруты снабжения польской и богемской армий. По условиям перемирия, которые были подтверждены в договоре от 1478 г., заключенном в Оломоуце, Матьяш получал Моравию, Силезию и Лужицкую область (самые развитые в экономическом отношении территории Центральной Европы), тогда как Владиславу отошла лишь Богемия, при этом оба они сохранили свои права на титул короля Богемии. Правда, из них двоих Фридрих III сначала включил в синклит правителей «Священной Римской империи» Владислава. Позднее он пообещал это же и Матьяшу — и действительно предпринял соответствующие шаги в этом направлении. Казалось, что эти договоры заложили фундамент долговременной стабильности в регионе.

Однако обещание Фридриха III являлось лишь одним из пунктов мирного договора, заключенного между ним и Матьяшем после чрезвычайно удачной для венгерского короля военной блиц-кампании. Не считая краткого затишья после 1464 г., отношения между этими двумя правителями всегда были напряженными из-за взаимных — и небезосновательных — подозрений в организации заговоров и мятежей. Кроме того, Фридрих III не выплатил (фактически не мог выплатить) сумму, установленную в договоре от 1463 г., и не оказывал Венгрии никакой поддержки в борьбе против турок. В 1476 г. Матьяш женился на принцессе Беатрисе, дочери неаполитанского короля Фердинанда I. Этот брак дал ему новых могущественных союзников в Италии, и он решил добиваться императорского трона, не размениваясь по мелочам. Турецкие набеги на венгерские территории мешали дипломатическому конфликту перерасти в следующую стадию до тех пор, пока в 1482 г. Матьяш не объявил войну, и к 1487 г. его силы, значительно превосходившие армию императора, заняли большую часть Штирии и Нижней Австрии. Матьяш перенес столицу в Вену, захвачен- ную в 1485 г., и принял титул герцога Австрии. И хотя курфюрсты Германии, напуганные военными успехами Матьяша, выбрали королем Рима (т. е. наследником трона «Священной Римской империи») сына Фридриха III, австрийского эрцгерцога Максимилиана, к концу своего правления Матьяш фактически создал собственную империю.

Подобная переориентация внешнеполитических интересов с юга на северо-восток и запад, совершенная Матьяшем, всегда была предметом научных споров. Даже современники обвиняли его в пренебрежении военной угрозой со стороны Турции ради достижения личной славы на Западе. Противники такой точки зрения утверждают, что Матьяш, не получая внешней поддержки в борьбе против турок, изыскивал любые возможности противопоставить территориальному и численному могуществу Османской империи ресурсы объединенной Восточно-Центральной Европы, которая и без него находилась в стадии образования конфедераций государств под эгидой сильных правителей.

Матьяш действительно прекрасно понимал, что экспансия Османской империи коренным образом изменила соотношение сил в регионе и что пока не будет гарантии реального военно-финансового союза христианских государств (объединенных в масштабах, прежде никогда не виданных), оптимальной для Венгрии остается политика мирного сосуществования с турками или же «активная оборона» вместо бесполезных наступательных операций. Однако различные королевства региона, объединявшиеся в собственные союзы при сохранении внутренней независимости, едва ли могли достичь организационного единства, необходимого для совместных политических и военных действий. И хотя Матьяш явно пытался обеспечить себе надежный тыл в Центральной Европе, логику его внешней политики невозможно проследить без анализа созданной им системы государственности и той роли, какую в ней играла армия, отвечавшая необходимости внутренней консолидации общества (а позднее и поддержания спокойствия), а также защиты от турок. Как показали военные операции против Османской империи на южном фронте в 1463–64 гг. и в 1476 г., даже самая сильная европейская армия того времени могла решать лишь весьма ограниченные задачи (взятие Яйце заняло более двух месяцев, а осада Шабаца, наскоро возведенного года за два до этого, — почти два месяца). Однако армия не могла бездействовать, в частности и потому, что она должна была сама себя кормить, и, значит, предпочтительнее было давать ей работу на Западе, чем на отсталых, уже разграбленных и опустошенных Балканах, где шансы на добычу были очень малы. Наконец, при анализе западной ориентации Матьяша необходимо было учитывать его личностные качества. Он ощущал себя основателем новой династии и потому был самонадеян и страшно властолюбив. Сама мысль о том, что представители законных династий региона считают его выскочкой, приводила его в ярость. Он был готов силой оружия добывать то, что другие получали по праву рождения.

Этой же задаче, по крайней мере, частично, служило и его щедрое покровительство наукам и искусствам. Это была вторая — после военной — статья его расходов. Внук рыцаря-иммигранта из захолустной Валахии, он верил, что его эрудиция (он говорил на нескольких языках и не только коллекционировал, но и читал книги) и щедрость (израсходовал около сотни тысяч форинтов на предметы искусства) станут для него лучшей рекомендацией. Современники-гуманисты с этой точки зрения высоко ценили Матьяша, ставя его в один ряд с такими знаменитыми меценатами того времени, как Джан Галеаццо Мария Сфорца из Милана, Федерико да Монтефельтро из Урбино и даже флорентиец Лоренцо Великолепный Медичи.

История восприятия гуманистических идей Ренессанса в Венгрии весьма показательна для понимания противоречивого процесса развития венгерской культуры в целом. Тогда как в большинстве стран Европы к северу от Альп новая ученость стала пускать корни лишь на рубеже XV–XVI вв., существовавшие еще со времен дома Анжу династические, политические и экономические связи Венгрии с Италией привели к тому, что ростки гуманизма в Венгрии обнаружились значительно раньше. Уже во время правления Жигмонда, в 1420-х гг., живописец Мазолино и ученик архитектора Филиппо Брунеллески работали для Филиппо Сколари. Создание знаменитого литературного кружка надьварадского епископа Яноша Витеза, «отца ренессансного гуманизма в Венгрии», относится к 1440-м гг. В такой среде сформировался дар и племянника Витеза, Яна Паннония, одного из самых, ярких писавших по-латыни лириков Европы того времени. Именно этот круг лиц, состоявший в основном из священников, которые получили образование в разных университетах Италии, привлекал внимание ведущих деятелей итальянского Возрождения, таких, как писатель и философ Галеотто Марцио, философ Франческо Бандини, друг неоплатоника Марсилио Фичино, и немецкий астроном и математик Региомонтан. Все они посетили Венгрию в 1460–80-х гг.

Эти вершины, однако, не были видимой частью айсберга глобального процесса развития культуры. Скорее они являлись результатом усилий интеллектуальной элиты в условиях общей культурной отсталости Венгрии. В стране не было высших учебных заведений. Университет, основанный Жигмондом в Обуде в 1395 г. (и вновь открытый в 1410 г.), вскоре постигла судьба его предшественника в Пече, а заложенный Витезом в Пожони в 1467 г. (Academia Istropolitana) ненамного пережил своего основателя, который умер в заключении вскоре после заговора 1471 г. К концу своего правления Матьяш безрезультатно пытался превратить Доминиканский колледж в Буде в университет. Большинство венгров училось в деревенских, городских и соборных школах. Уровень преподавания в них зависел, прежде всего, от образованности школьного учителя, от того, учился ли он сам в университете за границей. Будущие юристы и адвокаты изучали азы гражданского права в нотариальных конторах и присутственных местах (hiteleshély). За университетским образованием очень многие молодые дворяне и даже простолюдины уезжали за границу — в Вену и Краков, где студенты из Венгрии имели даже свои собственные факультеты, или в какой-нибудь итальянский университет. Большинство из них ограничивалось общим курсом наук, не специализируясь ни по юриспруденции, ни по теологии, ни тем более по медицине. И все же многие возвращались на родину другими людьми, особенно из Италии. Так, Ян Панноний, получив образование в Ферраре и Падуе, так и не мог примириться с тем, что творилось дома, горько сетуя на грубость и варварство своих современников.

Как и его дядя, Ян умер вскоре после разоблачения их заговора в 1471 г. Проживи он на десять лет дольше, вполне возможно, он смирился бы с ситуацией на родине, которая весьма значительно изменилась, по крайней мере, в том, что касалось королевского двора. Усилиями известных скульпторов из Далмации и Тосканы королевские здания в Буде и Вишеграде превратились в прекрасные дворцовые комплексы. Тем, что Буда стала столицей, городом, действительно достойным того, чтобы быть резиденцией королей, она, прежде всего, обязана двум монархам — покровителям искусств — Жигмонду и Матьяшу, который, кроме того, финансировал строительство зданий в готическом и ренессансном стиле примерно в 110 населенных пунктах страны. Расцвет архитектуры периода Раннего Возрождения в Венгрии способствовал распространению нового стиля в Европе. Капелла, построенная в Эстергоме в начале 1500-х гг. и названная в честь Тамаша Бакоца (прелат из низов, карьера которого началась при Матьяше), стала первой европейской ренессансной церковью к северу от Альп.

Однако свою поистине всеевропейскую славу двор Матьяша снискал в основном благодаря его библиотеке (Bibliotheca Corviniana), уникальнейшему книжному собранию того времени. Корвин — это прозвище, данное Матьяшу итальянскими гуманистами в честь известного древнеримского рода. Оно часто ассоциировалось с вороном (лат. corvus) на гербе семейства Хуньяди, хотя, возможно, происходит от Corvino vico — названия деревни в низовьях Дуная, упоминавшейся Бонфини как местожительство отца Матьяша. Библиотека, созданная по образцам книжных собраний Витеза и Яна, состояла из более, чем 2 тыс. томов (несколько сотен сохранились до наших дней, но оказались разбросанными по всему свету). Таким образом, по количеству книг она уступала только библиотеке Ватикана (и никакому иному собранию по количеству книг на греческом). По составу она также отвечала всем требованиям того времени, поскольку включала основные произведения античных авторов; сочинения отцов христианской церкви, византийских писателей и средневековых схоластов; произведения писателей Раннего Возрождения в двуязычных (греко-латинских) версиях. Библиотека создавала ученым-гуманистам, гостям Буды, превосходные условия для работы. И хотя с 1473 г. немец Андреас Гесс начал издавать в Буде печатные тексты, большинство томов в библиотеке Матьяша — это великолепно иллюстрированные рукописи. Сначала их заказывали в основном в Италии, а затем во все большем количестве они стали изготавливаться в книжных мастерских Буды, созданных Матьяшем.

Следует также добавить, что Матьяш оказывал покровительство не только корифеям новой учености. В частности, им был приглашен в Венгрию замечательный мыслитель схоластической школы доминиканец Петрус Нигри, позднее назначенный руководителем колледжа в Буде. Автор первой венгерской хроники, изданной типографским способом в 1488 г., Янош Туроци вряд ли испытал влияние гуманизма Возрождения. Его историческая мысль была сосредоточена на проблеме родства венгров и гуннов, которые прибыли в Венгрию из Скифии и первые правители которых избирались «высокопоставленными особами». Эта идея приобрела особую популярность среди венгерского дворянства.

Сила оружия и блеск двора Матьяша обеспечили ему славу и уважение, однако судьба обделила его, основателя династии, главным — у него не было законного наследника. Напрасно последние годы своей жизни он, прибегая ко всякого рода уловкам, пытался сохранить престол за своим побочным сыном Яношем Корвином, рожденным в 1473 г. Так и не добившись решения вопроса с наследником, Матьяш умер в зените своей славы. Это случилось в Вене 6 апреля 1490 г. «Умер Матьяш, и с ним умерла справедливость» — так, по преданию, говорили в XVI в. простые венгры. «Матьяш умер, и теперь книги в Европе станут дешевле», — якобы воскликнул, по свидетельству очевидцев, Лоренцо Великолепный, услышав сообщение о смерти короля Венгерского Ренессанса.

Социально-политический кризис и «отклонение» от Запада

Вскоре после смерти Матьяша была открыта Америка. Это совпадение можно считать символическим для судьбы Венгрии, а, по сути, всей Восточной и Центральной Европы (польский современник Матьяша король Казимир IV умер в 1492 г.). Этот период считается началом Новой истории, когда развитие торговли, финансов, промышленности, вооруженных сил, мореплавания и системы государственного управления постепенно стало придавать Западной Европе черты глобального превосходства, плодами которого она пользовалась в течение всего XVIII и XIX вв. В Центральной и Восточной Европе в то же время начинает проявляться тенденция к разукрупнению, считавшаяся «современной» по западным стандартам. Период относительного политического могущества региона подошел к концу. Долгосрочные перспективы экономического и социального развития его государств стали казаться не столь очевидными. Социальное расслоение общества, продолжавшееся несколько десятилетий, по сути, разрушило централизованные монархии. Хотя братья из династии Ягеллонов, казалось, реализовали мечту Матьяша о центральноевропейской «империи», поделив между собой все престолы в регионе, их государственные структуры, а также земельная собственность попадали под все более и более усиливавшееся влияние различных аристократических и дворянских фракций.

По иронии судьбы усиление власти дворянства в регионе обусловливалось процессом нового европейского «разделения труда», вызванного географическими открытиями. Освоение природных ресурсов Нового Света с неизбежностью превратило Западную Европу в торговый, промышленный и финансовый центр Старого Света, тогда как за странами Центральной и Восточной Европы закрепилась роль поставщиков сырья и сельскохозяйственной продукции. Происходившая в Европе XVI в. «революция цен», вызванная притоком из-за океана огромного количества золота и серебра, привела к постоянному и заметному росту цен на продукты питания. Столь благоприятное для помещиков-землевладельцев стечение обстоятельств подвигло их на борьбу за увеличение аграрного производства и рост экспорта, но, прежде всего, за укрепление своей власти над крестьянами. В парламентах именно они составляли подавляющее большинство, поэтому им не составило особого труда добиться принятия нужных законов. Во времена правления Владислава, Яна Ольбрехта и их потомков парламенты Богемии, Венгрии и Польши один за другим издавали эдикты, привязывавшие крестьян к земле, усиливавшие их правовую зависимость от помещиков, возрождавшие барщину (corvée) в манорах. Это было т. н. «вторичное закрепощение»: прежняя тенденция замены барщины денежным оброком и превращения крестьянина в свободного арендатора изменилась на 180 градусов. Крестьяне оказались в положении, более похожем на полурабское существование русских крепостных, чем на жизнь независимых фермеров, которые уже в то время стали появляться на Западе. Это, разумеется, привело к крестьянским волнениям и к их подавлению силой, что весьма укрепило в дворянстве гонор и чувство самоуверенности, что, в свою очередь, подрывало политические устои централизованной власти, ослабляя ее и создавая благоприятные условия для нападения извне.

Социальные структуры венгерского общества в том виде, в каком они складывались на протяжении всего средневекового периода, оказались хорошо приспособленными для подобного хода событий при всей непредсказуемости новой ситуации. Около 60 % (а то и более) годовых доходов в казну при Матьяше поступало от сельского хозяйства. Выше уже говорилось, что основными статьями венгерского экспорта были скот (в XV в. его экспорт достигал 100 тыс. голов в год), вино и полезные ископаемые. Помимо золота и серебра, которыми Венгрия снабжала большую часть Европы до тех пор, пока на рынке не появились драгоценные металлы из Америки и Африки, к концу XV в. важное значение приобрела медь. Ее добыча была механизирована Яношем Турзо — дворянином, членом Краковского городского совета, венгром по рождению. Он вместе с Фуггерами[10] из Аугсбурга занялся монополизацией в этой отрасли металлургии. Таким образом, отсутствие готовой продукции в составе венгерского экспорта не было чем-то неожиданным для страны. С другой стороны, среди импортируемых товаров в сколь-либо существенных объемах фигурируют только ткани и кожи, поэтому можно предположить, что собственные ремесленные промыслы и внутренний рынок работали достаточно энергично. Однако «настоящих» городов — вольных королевских городов с фортификационными сооружениями и советами самоуправления — в конце XV в. (скорей всего, это был период их застоя или упадка) в стране насчитывалось всего три десятка. Их население в совокупности не превышало 90 тыс. человек, что совершенно не впечатляет, особенно при сравнении с численностью граждан благородного — дворянского — происхождения, почти ничего не имевших за душой, помимо врожденного высокомерия, подпитываемого правом на привилегии. Не обладая материальным достатком или интеллектуальным превосходством над окружающими, они, тем не менее, составляли группу с огромным политическим влиянием, которая сражалась за свои подлинные или мнимые интересы. Среди около 3,5 млн. подданных венгерской короны один из 20 или 25 был дворянином (во Франции этот показатель составлял 1:100), тогда как один свободный горожанин приходился на 40 человек (во Франции 1:10), и это в том случае, если согласиться с убедительной концепцией, согласно которой жители оппидумов, или торговых городков, по своему социальному статусу были ближе к сельскому населению, пользующемуся максимумом крестьянских «свобод», нежели к горожанам с минимумом городских прав.

Эти особенности социальной структуры отражались в общественных отношениях, институтах и обычаях страны, а они, в свою очередь, также оказывали влияние на социальную структуру. Так, ни в Англии, ни во Франции никому бы и в голову не могло прийти, что в парламентах может не быть представителей самоуправляемых городов. В Венгрии, напротив, мало кто даже догадывался о необходимости присутствия на заседаниях государственного собрания представителей вольных городов. И вполне закономерно, что там — в стране, где в конце XIII в. и с еще большей активностью после 1400 г. начала вызревать идея автономности «политического общества», стало принято считать, что депутаты от дворянства являются представителями «всего общества». На Западе в XIV–XV вв. монархи, сталкиваясь с политическими кризисами, в значительной мере, опирались на городскую экономику, тем более, что к тому времени дворянство ослабло, частично утратив влияние и власть над крестьянством. Оно само нуждалось в помощи государства, надеясь на получение должностей или на участие в войнах. Не имея над собой подобных сдерживающих начал, энергичное венгерское дворянство возложило все бремя разрешения политических и экономических кризисов на ту часть населения, которая за предшествующие столетия оказалась наиболее «продвинутой по-западному», — на крестьянство, которое теперь утратило все, что завоевало прежде, т. е. весьма ограниченные права и свободы. Таким образом, распад государственности, созданной Матьяшем, и перестройка европейской экономики привели к укреплению тех начал социального устройства, которые отличали Венгрию от западных моделей, и к подавлению тенденций, прежде способствовавших их сближению.

Парламентское заседание по избранию на престол наследника Матьяша было намечено на май 1490 г. В претендентах недостатка не было. Помимо Яноша Корвина, которого поддерживали все давние сторонники клана Хуньяди среди дворянства и который был сказочно богат, венгерского престола добивался Максимилиан Габсбург. Его право на это предусматривалось договором от 1463 г., подписанным Матьяшем и Фридрихом III. О венгерской короне мечтали также оба брата Ягеллоны, чья мать была внучкой Жигмонда и сестрой Ласло V. В довершение ко всему на наследие Матьяша претендовала даже его вдова — королева Беатриса.

Корвин (позднее он сумел это доказать) был хорошим воином (организовал оборону южных границ), но не имел дара политика. Во всяком случае, его кандидатуру отвергли самые влиятельные военные и государственные деятели времен Матьяша. Возможно, они считали, что, отказав всем иноземным претендентам, они заведут Венгрию в ситуацию с непредсказуемыми последствиями. Претензии Максимилиана были самыми обоснованными, и именно с ним можно было связывать надежды на помощь против турок (активизации которых ожидали сразу после смерти Матьяша), но господствующие сословия, прежде всего, хотели получить такого короля, контроль за которым находился бы в их руках. Этому требованию идеально соответствовал Владислав. Он был коронован как Уласло II, но при условии подписания предвыборных обещаний, в частности об отмене всех нерегулярных налогов, займов и других «вредных нововведений» Матьяша. Корвина попытались умилостивить титулом герцога Славонии и тем, что он оставался самым богатым магнатом страны. Такая к нему благосклонность осталась даже после того, как он взбунтовался и был разгромлен военачальником Кинижи, некогда служившим Матьяшу. В 1491 г. были также разгромлены войска Максимилиана и Яна Ольбрехта, брата Владислава. В боевых действиях против них использовали наемную армию Матьяша. Однако затем, когда наемникам не заплатили за несколько месяцев, они принялись грабить местное население, за что и были разогнаны в 1492 г. войсками Кинижи.

На первый взгляд, большая часть правления Владислава прошла спокойно как внутри королевства, так и на его границах. Борьба, связанная с наследованием венгерского престола, сначала разожгла аппетиты турок, которые предприняли несколько, правда неудачных, попыток захватить стратегически важные укрепления, но в 1495 г. был заключен мирный договор, продлевавшийся в течение нескольких лет. Не возобновлен он был только в 1501 г., когда Владислав присоединился к коалиции римского папы и Венецианской республики. Однако главной его целью было получение солидной субсидии, предложенной ему союзниками, и потому он уклонялся от решающих сражений или штурмов. Ситуация изменилась в 1512 г., когда более воинственный султан Селим I Грозный пришел к власти, низложив своего отца Баязида II, и боевые действия на южном фронте возобновились и велись с переменным успехом. В целом, за весь тот период к туркам отошел только боснийский банат Среберник. Тем не менее, общее соотношение сил было неблагоприятным для Венгрии; вылазки и набеги без объявления войны участились в окрестностях крепостей, возведенных Матьяшем, что нарушало коммуникации между ними, препятствовало бесперебойному снабжению гарнизонов. Сдерживать натиск турок становилось все труднее и труднее.

Единственным серьезным конфликтом между Венгрией и ее христианскими соседями стала война, объявленная Максимилианом в ответ на заявление венгерских сословий о том, что ни один иностранец не должен быть избран королем Венгрии в случае, если Владислав уйдет из жизни, не оставив наследника. Конфликт был улажен тайным договором о наследовании от 1506 г. В соответствии с ним внук Максимилиана должен был жениться на дочери Владислава, а сын последнего, если он родится, должен был взять в жены Марию — сестру Фердинанда. Когда условия этого тайного договора стали достоянием гласности, собрание представителей сословий Венгрии потребовало, чтобы король объявил императору войну, но Людовик, сын Владислава, родился через несколько месяцев, и вопрос о войне фактически отпал.

Если судить по хронике событий, в политическом отношении это был самый безмятежный период со времени правления Жигмонда; не было ни одной попытки низложить Владислава силой оружия либо искусной интригой. Однако истинной причиной стабильности являлось то, что магнаты нашли «законные пути» навязывания своей воли как правителю, так и другим сословиям. Они не предпринимали никаких мер по преобразованию институтов и стиля правления Матьяша. Они скорее экспроприировали их. Контроль полностью перешел к Королевскому совету, решения которого Владислав никогда не оспаривал. Отсюда его прозвище — Владислав Добже (что в переводе с польского означает «хорошо»). Канцлер стал чрезвычайно могущественной фигурой. В течение почти всего правления Владислава должность главы как большой, так и тайной канцелярий занимал Тамаш Бакоц, чья блестящая карьера началась при Матьяше с должности рядового чиновника. Когда Владислав взошел на венгерский трон, Бакоц был уже епископом Дьёра, затем Эгера и, наконец, архиепископом эстергомским. Став канцлером, он оставался в сане кардинала. Сохранилась даже практика сбора нерегулярных налогов или чрезвычайных займов. Только теперь, когда не стало «черного войска», они собирались самими баронами для укрепления их военных отрядов и комитатами для содержания наемников. Результаты были вполне предсказуемыми: численность армии в стране резко уменьшилась, а доход королевской казны упал до 200 тыс. форинтов и меньше, т. е. даже ниже того уровня, с которого Матьяш начинал.

Чтобы установить круг лиц, имеющих право собирать военные налоги и субсидии, государственное собрание на заседании 1498 г. приняло законы, закреплявшие процессы расслоения внутри самого дворянства. В законах были указаны имена 41 крупного землевладельца, имевшего право и обязанного содержать войско под собственным знаменем. Список этих лиц стал демаркационной линией между потомственной аристократией и теми дворянскими семьями, которые пришли к власти недавно. Он также сыграл роль поворотного пункта в истории превращения венгерского государственного собрания в двухпалатный парламент, каким со временем оно и стало. Помимо королевского двора, высшая аристократия, с одной стороны, и дворянство средней руки, с другой, стали полюсами, в силовых потоках которых разворачивались сложные политические баталии с частой сменой позиций и союзников на бурных парламентских заседаниях в период правления династии Ягеллонов. Состав группировок магнатов и баронов, а также их тактика менялись весьма часто. Поэтому лишь в ущерб исторической точности позицию аристократии часто характеризовали как «прогабсбургскую», тогда как среднему дворянству приписывалась «национальная» ориентация. Можно не сомневаться, полемика на парламентских заседаниях изобиловала патриотической риторикой по поводу венгерской доблести и заботами об общем благе. Все это подавалось в терминологии скифской концепции, освященной хроникой Туроци, но по иронии судьбы в действительности происходило на фоне явного ослабления обороноспособности страны и быстрого ухудшения ее стратегического положения с точки зрения противостояния Османской империи. Как и прежде, дворянство, ведомое патриотизмом и чувством благоразумия, нашло героя в собственных рядах. На сей раз им стал Янош Запольяи, воевода Трансильвании с 1510 г. Именно его имели в виду депутаты, когда в 1505 г. принимали декрет об иноземных и «национальных» королях.

Среднепоместное дворянство, для которого путь наверх становился все более и более затрудненным, постаралось отыграться на крестьянстве и оппидумах, которые получали большую часть прибыли от оборота сельскохозяйственной продукции. У них было немного крестьян, поэтому именно они страдали от свободной миграции земледельцев, которые, в целом, стремились попасть в услужение к более крупным помещикам, где повинности были менее тяжелыми, а товарооборот — более активным. Под массовым давлением со стороны среднепоместного дворянства парламент начиная с 1492 г. обязал всех землевладельцев (даже горожан, купивших маноры) собирать девятину натуральным оброком, затем уменьшил сумму штрафа, налагавшегося на помещика, не разрешавшего крестьянам уходить к другим землевладельцам, и, наконец, вообще отменил право крестьян на передвижение. Владельцы земли все активнее стали требовать от своих арендаторов отработки барщины (corvée). При Матьяше даже один день барщины в неделю казался избыточным, а при Ягеллонах три дня в неделю на барщине стали вполне обычным явлением. Это наступление дворянства на права крестьян многими из них было встречено болезненно. Само крестьянство к тому времени было уже очень сильно расслоено. Одни из них благодаря своей экономически успешной деятельности за последние полвека стали весьма зажиточными, уверенными в своих силах, имеющими довольно широкий кругозор гражданами. Эти материально обеспеченные, а нередко и хорошо образованные арендаторы и жители торговых городков оппидумов (многие из них занимались прибыльным делом вроде торговли скотом или изготовлением вина) быстро отреагировали на брошенный им вызов. Отдельные акции протеста местного значения, не заставившие элиту образумиться, вскоре переросли в организованное крестьянское восстание, самое крупное в истории Венгрии.

В 1513 г. Бакоц был назван одним из кандидатов на папский престол. Выборы он проиграл, и, чтобы компенсировать ему это поражение, вновь избранный папа Лев X назначил его своим легатом, ответственным за организацию крестового похода против османских турок. Несмотря на предостережения тех, кто хорошо знал Османскую империю, соответствующая папская булла была оглашена в апреле 1514 г., и вскоре около 40 тыс. крестьян-крестоносцев были собраны в лагерях. Самый большой из них располагался в Пеште. Им командовал Дьёрдь Дожа, офицер-кавалерист с южной границы. Боевой дух добровольцев-крестьян вполне мог поддерживаться их ненавистью к туркам или же отпущением всех прежних грехов. Но главным в тот момент оказалось ощущение всеобщего беспокойства, глубокое недовольство своей жизнью и судьбой. Это недовольство росло по мере того, как дворяне, не желавшие расставаться со своими и без того немногочисленными работниками, а также обеспокоенные концентрацией неуправляемой массы, стали активно мешать своим крестьянам присоединяться к крестоносцам. В начале мая это привело к нескольким кровавым стычкам. В ответ Бакоц приказал отменить поход.

Однако крестьяне и Дожа, горя желанием идти в поход против турок, не подчинились, разгромили отряды, направленные для того, чтобы их остановить, и в течение двух месяцев предавали огню особняки помещиков, грабили замки и уничтожали документы, удостоверявшие права сеньоров. Их поддержали популярные в массах монахи-францисканцы самого строгого толка, которые обычно вели миссионерскую работу и которых давно уже тревожила несправедливость, творящаяся в селах и оппидумах, где они сами жили. Монахи и выработали особую идеологию «народных крестоносцев», которая основывалась на следующем: помещики, саботируя защиту королевства и мешая «святому воинству Христову» выполнить свою миссию, утратили права на свои привилегии, а крестьянство в случае успеха восстания должно получить все те свободы, которыми пользуются секеи в Трансильвании. К концу июня король и дворянство, выйдя из состояния первоначального шока, вызванного неожиданным развитием событий, подавили мелкие очаги бунта, а основная армия под предводительством Дожи 15 июня 1514 г. сдалась на милость Запольяи, пришедшего на помощь осажденным в замке Темешвар, гарнизон которого более месяца отражал атаки крестьян.

Дожа был казнен зверским образом — его поджарили на раскаленном железном троне, а соратников заставили съесть куски его плоти, после чего замучили насмерть. Однако, если не считать отдельных вспышек жестокости в первое время после подавления восстания, большинству его участников удалось избежать серьезных наказаний. Этому явно помогло понимание того, что рабочая сила еще понадобится. Конечно, крестьян заставили расплатиться за нанесенный ими ущерб. В качестве такого коллективного наказания государственное собрание в октябре 1514 г. приняло законы, согласно которым крестьяне подлежали «вечной зависимости» (perpetua rusticitas), т. е. им всем было запрещено переходить от хозяина к хозяину и иметь оружие. Кроме того, они были обязаны выполнять трудовые повинности. И хотя эти законы не всегда строго выполнялись, они в качестве юридической нормы действовали вплоть до 1848 г. На том же заседании государственного собрания депутатам был представлен знаменитый Трипартитум — объемный свод обычного права Венгерского королевства, составленный юристом Иштваном Вербеци по парламентскому поручению от 1498 г. Вербеци был юристом, рьяным сторонником Запольяи и дворянской фракции в государственном собрании, а потому настаивал на равенстве прав всего дворянства, как бы это ни противоречило реальному положению дел, и на том, что абстрактное понятие «власть короны» есть корпоративная, сословная власть всего дворянства. Эта идея была очень близка идее «дворянской республики», в том же веке получившей полное развитие в Польше. Неудивительно, что текст устава так и не был обнародован и не высылался Королевским советом в комитаты. Тем не менее, он был опубликован в Вене в 1517 г., стал широко известным и в течение трех столетий играл роль справочника, использовавшегося в судопроизводстве, особенно в местных комитатских судах.

Наиболее тяжелыми последствиями крестьянской войны стали вызванные ею разрушения. Совпавшие по времени с европейским экономическим кризисом, начавшимся в 1512 г., они усилили его воздействие на хозяйство страны в период, когда она более всего нуждалась в материальных ресурсах. Даже в конце XIV в., когда Османская империя по размерам не превышала территорию Венгерского королевства, она была значительно сильнее его в военном и стратегическом отношениях. Завоевания турецких султанов в XV в., особенно Мурада II и Мехмеда II Фатиха, на Балканах и Ближнем Востоке имели следствием то, что территориально империя в два раза стала превосходить королевство. Победы Селима I Грозного после 1512 г. в Сирии, Египте и Ираке довели это соотношение до трех к одному. Поскольку все остальные цели были менее соблазнительными или слишком далеко расположенными от Османской империи, вполне логично предположить, что теперь, с восшествием в 1516 г. на венгерский престол десятилетнего сына Владислава — Лайоша (Людовика) II, очередь дошла до Венгрии. Когда Селим умер и его место занял его сын Сулейман I (позднее названный Великолепным), бароны, управлявшие страной от имени еще несовершеннолетнего короля, почувствовали такое облегчение, что не удосужились ответить на предложение о мире, присланное новым султаном (более того, они посадили в темницу его посланника). Это был очень грубый просчет. Честолюбивый, оскорбленный Сулейман уже на следующий год повел войска на Венгрию. Шабац и Белград пали летом 1521 г., открыв с юга проход на венгерскую территорию.

Различные указы по организации южной обороны, рассматривавшиеся на парламентских заседаниях, были либо чистой говорильней, либо столь тесно связаны с фракционной борьбой, что, по сути, отменяли друг друга. В 1523 г. Лайош II, поддавшись на уговоры своей жены Марии Габсбург и последовав примеру своего шурина, Фердинанда Австрийского, попытался взять бразды правления в свои руки. Однако произведенные им перемены в правительстве, в целом, оказались неэффективными. Они лишь подлили масла в огонь усобицы и нестабильности, в результате чего политическая атмосфера в стране накалилась, как перед началом гражданской войны. Королю удалось несколько упрочить свои позиции лишь на государственном собрании в апреле 1526 г., когда его поддержала, как это ни парадоксально, тайная организация, созданная за год до того с целью защиты интересов дворянства. Не дали желаемого результата и мероприятия, которые при других обстоятельствах были бы разумными и взвешенными, как, например, отзыв контракта с Фуггерами на разработку северных шахт. Единственное решение, оказавшееся удачным, было принято в 1523 г. Оно было связано с назначением калочского архиепископа Пала Томори главным капитаном. Томори, как и Запольяи, сумел нанести несколько поражений туркам, которые, в свою очередь, сломали сопротивление первой линии южных укрепленных районов. В Западной Европе в это время разгорался конфликт между католическими и протестантскими государствами, а Германия стояла накануне страшной крестьянской войны. Парламент «Священной Римской империи» и император Карл V, второй шурин Лайоша II, занятые соперничеством с французским королем Франциском I, оставили без внимания многочисленные отчаянные просьбы венгерского государя о помощи.

В то время, когда в 1526 г. заседало государственное собрание, армия Сулеймана, значительно большая, чем в 1521 г., уже находилась на марше. Это была кампания, которая положила начало постепенному процессу расчленения средневекового Венгерского королевства. Вплоть до июня в Венгрии не проводилось никакой серьезной подготовки к отражению наступления, пока все же не началась мобилизация, и тогда даже церковная утварь и предметы богослужения из драгоценных металлов были экспроприированы для монетного двора. Армия, давшая, наконец, бой туркам 29 августа 1526 г. у города Мохач, состояла из войск южных гарнизонов под ко- ролевскими знаменами и соединений под знаменами баронов Южной Венгрии. Общая численность этих войск не превышала 25 тыс. солдат, т. е. противостоявшая им турецкая армия имела почти трехкратный численный перевес. Наемники из Богемии, войска из Хорватии и армия воеводы Запольяи не сумели подойти вовремя. Битва была короткой и кровавой. Поначалу казалось, что атака венгерской легкой кавалерии оттеснила турок, но она захлебнулась и была отбита. Исход сражения стал предрешенным. В течение двух часов венгерской армии и ее командованию был нанесен смертельный удар: как минимум 10 тыс. пехотинцев, практически вся кавалерия и 35 прелатов и баронов пали на поле боя. Пытаясь спастись бегством, король в очень тяжелой броне упал с лошади в Дунай и утонул. Сулейман получил возможность свободного прохода маршем до Буды. Как и после битвы при Мохи (1241), казалось, Венгерское королевство находится на грани исчезновения.

IV. В кольце империй (1526–1711)

В XV в. Венгрия считалась достаточно влиятельным и могущественным королевством Европы. Ее столица была достойной резиденцией одного из самых великих императоров «Священной Римской империи» в первой половине столетия и родоначальника плеяды блестящих ренессансных государей Европы к северу от Альп во второй. Сетования Яна Паннония в 1460-х гг. по поводу варварства страны, хотя и не лишенные, в целом, определенных оснований, должны все-таки рассматриваться в русле литературных традиций. Напротив, когда в 1620 г. Мартон Сепши Чомбор в своих путевых записках, многозначительно названных «Europica varietas» выразил беспокойство по поводу все расширявшейся пропасти между образом жизни на Западе и на его родине, это была горестная, но объективная оценка ситуации. И хотя эта оценка разделялась далеко не всеми его современниками, именно с этого времени подобное ощущение отсталости определило мировоззрение венгерских мыслителей на многие века. И действительно, к концу XVII в. Венгрия была опустошена, разграблена и отброшена с основного пути европейского развития. Анализ сложившейся ситуации, энергичное сопротивление полному порабощению страны иностранными державами и стремление выжить во что бы то ни стало не дали Венгрии оказаться на обочине европейской культуры и системы ценностей, хотя очень трудно было предсказать, насколько ее накопленный таким образом и по преимуществу нравственно-интеллектуальный опыт может пригодиться в условиях все ускоряющегося прогресса в последующий исторический период.

Само собой разумеется, что выяснение причин упадка страны стало наиболее часто обсуждавшейся полемической темой в венгерской историографии. Мнения историков разошлись: одни склонны были во всем винить олигархический режим, установленный при Ягеллонах, другие видели причину в подавлении крестьянства и отчуждении его от национально-оборонительных акций после событий 1514 г., третьи — в отдаленности Венгрии от мировых торговых путей, проходивших через Атлантический океан, а иные — в османском иге или же в габсбургской «колонизации». Выше я уже подчеркивал структурные слабости, связанные с относительно ранним развитием страны, следствием которых явилась незащищенность в условиях воздействия этих новых факторов. Косность социального устройства венгерского общества, несомненно, была усилена разгромом восстания Дожи и распадом страны, особенно если учесть то обстоятельство, что самые плодородные земли Венгрии оказались захваченными Османской империей — политической силой, принадлежавшей, по европейским меркам, к совершенно чуждой цивилизации. Однако тогда же Польша, не знавшая серьезных крестьянских войн и счастливо избежавшая османского ига, стала классическим примером исторического рецидива — «вторичного закрепощения», — равно как и «дворянской демократии», при которой корпоративно-групповые интересы настолько обескровили организм государства, что это привело к полнейшему его краху в конце XVIII в.

Травма, вызванная распадом средневекового Венгерского королевства и тем фактом, что его территория более, чем на полтора века превратилась в театр военных действий для двух великих экспансионистских держав — Османской и Габсбургской империй, стала в определенном смысле «последней каплей», если сравнивать венгерскую историю с польской. Трагизм культурного и интеллектуального упадка страны и решимость людей противостоять неизбежному создавали тот фон, на котором происходили перипетии борьбы Реформации с Контрреформацией. И это только усиливало смятение умов, вызванное тем, что до страны с ужасающим демографическим балансом и развалившейся экономикой все же докатываются волны западноевропейского процветания. Сельскохозяйственный бум, продолжавший стимулировать в течение всего XVI в. венгерскую хозяйственную деятельность не привел, однако, к структурным изменениям в производственных отношениях, не стимулировал процесс капитализации аграрного производства и возникновения связанных с ним отраслей промышленности. Что касается известного мнения о том, что причиной всего этого было владычество Габсбургов, то следует иметь в виду одно обстоятельство, а именно: все названные негативные тенденции уже существовали в венгерском обществе в самом начале XVII в., когда оно консолидировало свои ряды vis-à-vis с венским двором задолго до того, как в этом же веке стало сказываться тормозящее воздействие габсбургского абсолютизма. Не подлежит сомнению, что благоприятной социально-экономической ситуации не способствовала частичная утрата независимой государственности при сохранении ее лишь в Трансильванском княжестве, т. е. в той части средневекового Венгерского королевства, где западноевропейские структуры и влияния были менее всего выражены и которая во внешней политике была вынуждена постоянно балансировать между своими соседями — двумя великими державами. При этом не надо забывать, что к началу XVI в. Венгрия уже не могла долее сдерживать турецкую экспансию. Это с неизбежностью должно было привести к тому, что остатки ее территории станут буферной зоной против Османской империи — зоной, зависевшей от Габсбургов, которые после гибели короля Лайоша II на поле битвы при Мохаче получили и венгерскую корону, и шанс исполнить свою главную историческую миссию — защитить Европу, сначала сдержав, а затем, уже в конце XVII в., разбив наголову и изгнав из пределов Центральной Европы самого агрессивного за всю историю Запада завоевателя, пришедшего с Востока.

Христианский бастион, или Венгрия, разделенная на три части

Через 12 дней после битвы при Мохаче и почти 36 лет со дня смерти Матьяша торжествующий султан и его армия маршем вошли в Буду. Овдовевшая королева Мария вместе с двором бежала в Пожонь. Султан со своей свитой тоже вскоре покинул Буду, предав ее огню и опустошая все, что попадалось по дороге домой. В середине октября он вернулся на Балканы с такой огромной добычей, что даже в 1528 г. рабы и драгоценные металлы на рынке в Сараево стоили еще очень дешево. Венгрия явным образом на какое-то время оказалась предоставленной самой себе. Поспешность турецкого отхода была вызвана тем, что в укреплениях, остававшихся еще в тылах и на флангах, содержались гарнизоны, представлявшие определенную угрозу войскам Османской империи.

На самом же деле политическая ситуация для турок была более, чем благоприятной. Лайош II не оставил наследника, и два противоборствовавших претендента заявили свои права на венгерский трон. Один из них подтверждал свои права решением государственного собрания от 1505 г. о необходимости выбирать «национального короля», другой — брачным договором 1506 г., соединившим династии Ягеллонов и Габсбургов. На государственном собрании, созванном в Секешфехерваре 11 ноября 1526 г., подавляющим большинством голосов венгерского дворянства королем был избран Янош Запольяи (коронованный как Иоанн I). Запольяи надеялся быстро связать руки Габсбургам, имевшим среди магнатов немногочисленную группу своих сторонников, объединенных вокруг королевы Марии, которая отвергла его брачное предложение и, следуя чешскому примеру, решила признать законным королем Фердинанда I, эрцгерцога Австрии, который и был 17 декабря того же года избран прогабсбургской группировкой. Для Габсбургов, во времена Лайоша II регулярно вмешивавшихся во внутренние дела Венгрии, унаследовать венгерский трон и заполучить западные и северные провинции страны стало делом жизни и смерти, даже при том, что тогда еще они не могли помышлять о подавлении турок. Когда вооруженные силы Габсбургов, занятые в итальянских войнах императора Карла V, после разграбления в 1527 г. Рима оказались освобождены от участия в последующих операциях, прекрасно обученные немецкие наемники начали вытеснять войска Запольяи из всех центральных районов Венгрии. Признав реальное соотношение сил не в пользу Запольяи, многие из прежних его сторонников переметнулись к Фердинанду, поддержав его кандидатуру на заседании государственного собрания, состоявшемся в ноябре 1527 г. в Секешфехерваре, в то время как король Иоанн сначала был загнан в Трансильванию, а затем стал искать убежища в Польше.

Османская империя теперь могла приступить ко второй стадии своей поэтапной захватнической операции, столь успешно отрепетированной на Балканах. Первым мощным ударом турки уже ослабили экономическую и военную составляющие региональной власти. Во многих ключевых крепостях они оставили свои гарнизоны. К тому же в стране появилась политическая сила, готовая в обмен на их поддержку официально признать турецкое присутствие: подбодряемый турками, король Иоанн стал искать союза с султаном Сулейманом против Фердинанда. По договору, заключенному в Стамбуле в январе 1528 г., он был признан единственным законным правителем земли, силой захваченной султаном, и ему была обещана всемерная поддержка. Дворянство, приведшее Запольяи на трон, легко можно было успокоить внушением представления о турках как всего лишь союзниках, что подготовило бы последнюю фазу захвата части или даже всей территории страны с включением ее в состав Османской империи, или, по меньшей мере, превратило бы ее в полностью зависимое буферное государство, как, например, это случилось с соседними румынскими княжествами.

Третья стадия турецкой экспансии датируется 1541 г., когда Буда была захвачена и оккупирована турками на последующие 145 лет. До этого, в 1529 г., они уже ее захватывали, вынудив двор Фердинанда бежать из столицы, однако вскоре после безуспешной попытки штурма Вены были вынуждены отойти из обоих городов. В 1532 г. вторая попытка захватить престол Габсбургов была остановлена защитниками крошечной задунайской крепости Кёсег. В течение последовавших «мирных лет» — а фактически целого десятилетия не прекращавшейся гражданской войны между сторонниками двух королей — султан довольствовался тем, что укреплял свое военное присутствие на захваченной им территории с помощью войск, оказывавших открытую поддержку Запольяи в его борьбе против Фердинанда. Отдельные магнаты, осознав, что происходит расчленение страны, попытались взять инициативу в свои руки, созвав «бескоролевские парламенты» с тем, чтобы низложить обоих королей. Были и такие, кто, никак не умея определиться, менял свои привязанности. Все это приводило к тому, что у территорий, контролировавшихся Фердинандом и Иоанном, границы постоянно менялись, однако большая часть Венгрии, хотя бы номинально, подчинялась последнему. Но он не был там полноправным хозяином. Помимо присутствия на территории турецких войск, власть Иоанна была серьезно урезана Лодовико Гритти — венецианским банкиром (незаконным сыном дожа), купцом и фаворитом Сулеймана. Когда он в 1534 г. был убит трансильванскими дворянами, султан, занятый войной в Персии, не смог отомстить сразу, но в 1536 г. направил свои войска в Восточную Славонию.

Осознав прямую связь между гибелью Гритти и захватом Славонии, которую в следующем году безуспешно попытался отбить Фердинанд, Запольяи начал понимать, что его собственная привязанность к трону выгодна туркам, и стал свыкаться с мыслью, что страну после его смерти придется передать Габсбургам, имевшим больше возможностей ее защитить. Длительные переговоры между представителями двух королей завершились мирным договором, подписанным в Надьвараде 24 февраля 1538 г., по условиям которого Фердинанд назывался единственным претендентом на трон, а прямые наследники Запольяи должны были получить щедрое вознаграждение. Тогда у Запольяи вообще не было детей. Но в следующем году он женился на Изабелле, дочери польского короля Сигизмунда I, которая в 1540 г. родила ему сына. Уже умирая, король Иоанн взял клятву со своих баронов, что они откажутся исполнять условия Надьварадского мира. Так и вышло — всемогущий советник и последний казначей покойного короля Дьёрдь Мартинуцци («брат Дьёрдь», варадский епископ) добился того, что младенец Янош Жигмонд был избран королем Иоанном II и признан в Блистательной Порте. Напрасно Фердинанд, заботясь о соблюдении условий договора, посылал своих представителей в Трансильванию, а в Буду — в 1540 и 1541 гг. — войска, чтобы захватить город.

Армия Фердинанда, осадившая Буду летом 1541 г., была вынуждена отойти при приближении войск султана Сулеймана, намеревавшегося, по его собственным словам, защитить права малютки-короля. И действительно, пока свиту и младенца развлекали в лагере, солдаты без боя вошли в город 29 августа 1541 г. Через два дня королевский двор покинул Буду и направился в земли, лежащие к востоку от реки Тиса и Трансильвании, отданные королеве Изабелле и ее сыну в управление за ежегодную дань султану. Разделение Венгрии на три части, начатое в 1526 г., теперь было полностью завершено. Уже в период между битвой при Мохаче и падением Буды король Иоанн I прочнее всего удерживал власть над Трансильванией и теми несколькими восточными венгерскими комитатами (Парциумом), которые после 1541 г. оказались под общим управлением и образовали новое государство, Трансильванское княжество, имевшее внешнеполитическую зависимость от Османской империи, но автономное во внутренней политике. Вся остальная часть, номинально управлявшаяся Иоанном, уже до 1541 г. фактически была театром военных действий, где разыгрывалось соперничество между двумя великими державами и где венгерские вооруженные силы играли второстепенную роль. К 1541 г. одна из этих держав, Габсбургская, уже создала в северных и восточных частях страны контуры централизованной администрации, руководимой из Вены. Теперь и Османская империя стала обосновываться в центральных районах, превращая их в свою провинцию.

К тому времени, когда Габсбурги укрепились в Венгрии, в Вене уже была создана целая сеть органов управления, совершенно не зависимая от местных сословий и в значительной степени напоминавшая структуру власти Бургундского герцогства. Она увеличила собой число чиновников-профессионалов, живущих в Вене на получаемое жалованье. Поскольку король Венгрии и Богемии Фердинанд руководил также наследственными австрийскими владениями и правил от имени своего брата Карла V «Священной Римской империей», все его государственные занятия и дела не были строго разграничены по территориальному признаку. Главный его административный орган, Тайный совет, состоявший из немецких и австрийских аристократов, а также из юристов-законников, принимал все основные политические решения, утверждаемые также придворным казначейством. Придворная канцелярия оформляла все эти решения в письменном виде. Ей также вменялось в обязанность вести все текущие дипломатические дела. В 1556 г. был учрежден также Военный совет. Этот совет стал единственным австрийским органом власти, сфера деятельности которого непосредственно распространялась и на венгерские территории. Никогда не собиравшийся переезжать в Венгрию Фердинанд, как только его избрали королем Венгрии, сразу создал свое правительство, или губерниум, главой которого был палатин, а в случае если этот пост оказывался вакантным, бразды правления получал один из венгерских архиепископов или епископов. Поэтому губерниум никогда не превращался в простое орудие в руках Габсбургов. Даже венгерские феодалы не считали его органом чужой власти, как и другое ведомство, созданное в 1528 г. в Буде и реорганизованное в 1531 г. в Пожони, — Венгерскую палату. В принципе венгерские учреждения не были напрямую подчинены начальству из Вены. Только палата и канцелярия были, в определенной мере, зависимы от решений австрийского двора. Система управления оказалась противоречивой: двор был иноземным и находился за границей, венгерские советники и другие консультанты короля по Венгрии часто чувствовали себя в Вене чужими и плохо представляли свои обязанности, поскольку никакой серьезной роли при принятии политических решений не играли.

И все же власть Габсбургов как венгерских королей, которые понимали, что нельзя управлять Венгрией без учета ее ситуации и ее законов, не была абсолютной. Она ограничивалась в связи с двумя весьма существенными обстоятельствами. Первым был политический и экономический вес магнатов. Владения венгерских баронов, образовавшиеся главным образом в результате чрезмерных наград, которыми их осыпали и король Иоанн, и сам Фердинанд, перекупая друг у друга их преданность в период противостояния, подчас достигали размера провинций. Властные полномочия централизованных учреждений практически не пересекали границ этих частных владений. Семьи Баттяни, Батори, Эрдеди, Надашди, Зриньи и им подобные занимали в Пожони высокие официальные должности или же возглавляли комитат и имели под командованием многочисленные группы местного среднего дворянства. Они содержали значительные частные армии и роскошные дворы, специально ориентированные на замещение прежней социальной и культурной роли дворов венгерских королей. Второе обстоятельство заключалось в том, что сословия, считая себя едва ли не на равных с габсбургской администрацией, ревностно отслеживали ее шаги, задевавшие их собственные права. Король не мог игнорировать заседаний венгерского государственного собрания, поскольку по закону не имел права вводить налоги без согласия феодалов, а они обычно голосовали против, пока не получали обещаний исправить допущенные несправедливости. И хотя романтическая историография не склонна называть XVI столетие периодом активных «антигабсбургских сражений», это было время конституционного разграничения властных полномочий между Веной и венгерскими феодалами.

Тем не менее, роль венгерского дворянства была сведена исключительно к вопросам внутренней жизни. Оно, конечно, претендовало на участие во внешней и в военной политике, но безуспешно, поскольку в этих сферах безраздельно господствовала Вена. К тому же доля, какую Венгрия могла внести в расходы на оборону, была слишком мала, чтобы страна играла здесь сколь-либо серьезную роль. Ко времени восшествия Габсбургов на венгерский трон примерно сто крепостей в стране не обладали достаточным запасом прочности, чтобы пережить более двух дней артиллерийского обстрела. Их модернизация и содержание требовали огромных средств, и это не считая жалованья для 15–20 тыс. расквартированных там солдат, которым надо было платить даже в мирное время. Общая сумма военных расходов по этим статьям примерно с 800 тыс. форинтов в середине XVI в. поднялась к концу века до миллиона. Доход, поступавший в австрийское казначейство с венгерских владений, не достигал и половины этой суммы. Разницу необходимо было изыскивать, собирая значительные средства по подпискам и субсидиям, которые утверждались начиная с 1530-х гг. на заседаниях немецкого имперского парламента (Türkenhilfe — «помощь против турок»), а также на собраниях австрийского дворянства (проводимых, прежде всего, в пограничных с Венгрией районах). Дипломатические переговоры, особенно с папской курией, а также личный кредит дома Габсбургов помогали изыскивать дополнительные средства даже в годы войны, когда внутренние ресурсы оказывались недостаточными. Современники не могли не понимать, что, не обладай Габсбурги такой кредитоспособностью, Венгрия пала бы перед турками в течение каких-то месяцев.

Вскоре после того, как семейство Запольяи со свитой и обозом покинуло Буду, турки начали устанавливать свою власть над территориями, захваченными ими шаг за шагом с 1526 по 1541 г. Они превращали эти земли в свои провинции и в плацдарм, необходимый для развертывания дальнейших военных операций. Как и прежде на Балканах, их совершенно не интересовало местное административное деление. Буда стала центром провинции, или вилайета, Венгрия, подразделяемой, в свою очередь, на санджаки и еще более мелкие единицы. Паша, или бейлербей, Буды был военным, административным и судебным правителем вилайета. Он также мог вызвать войска соседнего, созданного ранее вилайета Босния, и войска другого вилайета, который был основан несколько позднее, после завоеваний Сулеймана к востоку от Тисы, с центром в Темешваре. В распоряжении паши имелось великое множество чиновников и должностных лиц, а совещательным органом был диван — совет высших сановников вилайета. Паши могли действовать, в значительной мере, по своему собственному усмотрению, и в сферу их деятельности входило практически все, что могло представлять хоть какой-то политический или военный интерес для Блистательной Порты. Но при этом они не могли подбирать себе подчиненных — их назначали непосредственно в Стамбуле, да и самих пашей Порта могла снять произвольно в любой момент: за 145 лет в Буде их сменилось 99. Военное и гражданское управление санджаками находилось в руках беев, хотя кади, или судьи, их власти не подчинялись и даже, напротив, осуществляли над ними своего рода прокурорский надзор. В Венгрии, в отличие от Балкан, институты местного самоуправления сохранялись до тех пор, пока они не начинали мешать туркам и были способны исполнять хоть какие-то административные функции. Например, в торговых поселках Среднедунайской равнины сборы с продаж и налоги, а также судебные разбирательства производились самими венгерскими властями. Не были завоеватели заинтересованы и в обращении местного населения в ислам. Как и на Балканах, где греческие и южнославянские православные церкви оказались интегрированными в систему власти Османской империи, в Венгрии они также терпели и католические, и протестантские конфессии, пока это соответствовало их основным целям — стабильности в империи и регулярности получения доходов.

Вслед за турецкими солдатами в страну вскоре прибыли податные чиновники, имеющие богатый опыт по установлению оптимального размера налогов и податей, и уже в 1545 г. в Венгрии была произведена первая обширная оценка финансовых возможностей местного населения. Налоговая система разрабатывалась турками с учетом предшествовавшей венгерской практики. Как и следовало ожидать, вся структура землевладения была полностью приспособлена к османской традиции: самые ценные источники доходов (оппидумы, таможни, речные переправы и пр.) были переданы казначейству империи (baas — казенная собственность), тогда как все остальное было роздано высшим должностным лицам в право пользования на период службы либо распределено между солдатами и мелкими чиновниками на длительное владение. Однако сумма налогов особенно не зависела от категории владения. Казначейство требовало ежегодный списочный налог (haradzh или dzhizye), которым облагался каждый двор и который равнялся примерно 1 форинту. Такую же сумму — помимо всяких податей, трудовых повинностей и налога на скот, на производство вина (все это в некоторых местностях выплачивалось в виде одной общей ежегодной суммы) — надо было выплатить деньгами помещику.

Иными словами, размеры и виды податей особенно не отличались от тех, что выплачивались в дотурецкие времена. И, тем не менее, два обстоятельства предопределили значительное ухудшение положения налогоплательщика. Во-первых, частая смена землевладельцев. Каждый из них старался обогатиться, по возможности больше и быстрее, поэтому зависящие от произвола властей размеры налогового бремени становились непредсказуемыми. И, во-вторых, что имело еще более тяжелые последствия, помимо турецких господ, на подати своих бывших вассалов и арендаторов рассчитывали также венгерская знать и церковь, рассматривавшие турецкое иго как временную аномалию. Солдаты гарнизонов тех крепостей, что оставались еще в их руках, осуществляли практику «двойного обложения» куда успешнее, чем турки во время набегов на сопредельные территории.

Все это объяснялось тем простым фактом, что в треугольнике захваченной турками венгерской территории власть Османской империи не была ни сплошной, ни полной. В отличие от ситуации на Балканах, где консолидация турецкого владычества включала, помимо всего прочего, еще и высокий уровень обращения в ислам и появление множества «ренегатов» на высоких должностях как в армии (даже в чине великих визирей), так и в местной администрации. В Венгрии, особенно после наглядной дискредитации политики Запольяи, почти не было коллаборационизма с турецкими властями. В то время как многие из 17–19-тысячной армии «турецких» солдат, несших гарнизонную службу в османских крепостях Венгрии, в действительности были балканскими славянами (как, впрочем, и многие солдаты из пограничных венгерских замков), венгерские крестьяне, мечтавшие о военной карьере, предпочитали убегать за границу, как и большая часть дворянства и даже зажиточные горожане и жители оппидумов. В Венгрии захватчики находились во враждебной им обстановке. Тщательно охраняемыми колоннами они передвигались между принадлежавшими им крепостями и замками. Их общение с местными жителями сводилось к более или менее регулярным рыцарским поединкам с воинами венгерских крепостей по ту сторону приграничной зоны.

Различие между ситуацией, сложившейся на Балканах, и венгерской, в значительной мере, было обусловлено крахом местной системы правления в первом случае и хотя бы частичным ее сохранением во втором, что, в свою очередь, было обусловлено двумя причинами. Во-первых, в Венгрии турки столкнулись с социально-политической структурой, пусть несовершенной и незаконченной, но, тем не менее, организованной по западным стандартам и закрепленной в течение нескольких веков устойчивого развития, структурой, придавшей всей системе правления куда большую способность к сопротивлению по сравнению с соседними эфемерными балканскими государственными образованиями. Во-вторых, когда в XVI в. Венгрия попала в обстоятельства, сходные с теми, в каких в XV в. находилась северная часть Балкан, держава Габсбургов, сохранив Венгрию в качестве юго-восточной буферной зоны, оказалась более надежным тылом, т. е. сделала то, что не сумела сделать сама Венгрия эпохи Ягеллонов с поясом безопасности, созданным Матьяшем в Боснии.

Сулейман, тем не менее, не оставил планов дальнейшего расширения своих владений и через регулярные промежутки времени либо вел лично, либо приказывал вести в Венгрии военные кампании в течение всех последующих лет своего правления. После бесславной попытки имперских войск Фердинанда возвратить в 1542 г. Буду султан захотел обезопасить как центр своей венгерской провинции, так и завоеванные им земли вдоль Дуная. С этой целью он за кампанию 1543 г. захватил Эстергом, Секешфехервар, Тату, Печ и Шиклош. В течение еще двух последующих лет местные турецкие войска взяли также более далекие крепости в Южном Задунавье и на землях между Дунаем и Тисой. Пытаясь решить задачу укрепления тех замков, которые вдруг оказались за последние годы в приграничной зоне, Фердинанд даже подумать не мог о том, чтобы отвоевать утраченное. И это несмотря на тот факт, что быстро милитаризирующееся венгерское общество приспособилось к условиям жизни при постоянно ведущихся боевых действиях: и дворяне, и простолюдины, вынужденные покинуть свои земли, как и свободные гайдуки (hajdus — первоначально «погонщики скота»), нанимались на военную службу во все возраставшем количестве. Однако в октябре 1547 г. Фердинанд подписал в Адрианополе (Эдирне) пятилетний мирный договор с султаном, обязавшись выплачивать Блистательной Порте 30 тыс. форинтов ежегодной дани за те части Венгрии, которые остались под его управлением.

Именно в этот период борьбы Трансильванское княжество заявило о себе как самостоятельном государстве, хотя его правитель Мартинуцци, осознав ошибку, совершенную неисполнением условий Надьварадского мира, сначала даже вел переговоры с Фердинандом относительно воссоединения земель Венгерского королевства. Королева Изабелла, однако, воспрепятствовала этим попыткам, и бывшая провинция организационно стала принимать формы отдельного государственного образования. И все же договор 1549 г. подтвердил прежние обещания Мартинуцци вернуть Фердинанду трансильванские владения Яноша Жигмонда за компенсацию в виде герцогских поместий в Силезии. Наемники, служившие в армии империи и направленные оккупировать Трансильванию в 1551 г., были недостаточно многочисленными, чтобы удержаться при ответном ударе турок. И хотя укрепления, отданные бейлербею Румелии Мехмеду Сокуллу во время его стремительного контрнаступления, вскоре были вновь отбиты, в сложившейся ситуации Мартинуцци чувствовал, что ему следует предпринять какие-то шаги, дабы убедить Порту в своей лояльности. Однако эти его уловки были квалифицированы генералом империи Джамбаттистой Кастальдо как предательство. С молчаливого согласия Фердинанда Мартинуцци был предан смерти в декабре 1551 г.

Крупная военная кампания, проведенная в следующем году турецкими войсками под командованием будского паши Али и вице-визиря Ахмеда-паши, закончилась сдачей очень важных в стратегическом отношении венгерских крепостей. Однако она показала, что при благоприятных обстоятельствах и твердой решимости остановить можно даже этих грозных бесчисленных турок. Пока Али брал Веспрем и несколько более мелких крепостей к северу от большого изгиба Дуная, Ахмед взял Темешвар. Обе армии сомкнулись под Сольноком, недавно возведенным на берегу Тисы. Покончив и с этой крепо- стью, войско, насчитывавшее примерно 70 тыс. солдат, маршем продвинулось к Эгеру — «вратам Верхней Венгрии», — гарнизон которого за счет округи мог пополниться только до 2 тыс. защитников. И хотя ожидавшаяся помощь так и не подошла, оборонявшиеся под командованием легендарного Иштвана Добо отбили все постепенно выдыхавшиеся атаки турок в течение пятинедельного штурма. Когда армия пашей в конце 1552 г. отошла, стратегическое положение Венгрии казалось совершенно отчаянным, но первый пример стойкого сопротивления защитников Эгера оказал очень глубокое психологическое воздействие на страну.

Частные успехи, подобные описанному и тем, что были достигнуты в последующие годы, все же не меняли общего соотношения сил и не предполагали возможности ответных ударов. Хотя большие расстояния и кратковременность летних кампаний ограничивали масштабность и эффективность боевых действий османской армии, турки даже с помощью местных войск могли расширять занятые ими территории, как в 1554 и 1555 гг., когда они воевали в Южном Задунавье и в Верхней Венгрии. С другой стороны, Фердинанд не мог пытаться возвратить себе земли даже при отсутствии в зоне военных действий главной армии султана, поскольку не располагал ресурсами «Священной Римской империи». Эти ресурсы находились в руках его брата императора Карла V, более интересовавшегося религиозным конфликтом внутри империи, чем всеобщей антитурецкой кампанией, организации которой так долго от него ждали. В 1555 г. в Аугсбурге был подписан договор, примирявший католиков и протестантов, а в 1556 г. престарелый Карл V отрекся от испанского престола в пользу своего сына Филиппа II и от императорской короны в пользу Фердинанда II. Однако и это не слишком изменило ситуацию. Единственным реальным улучшением стали централизация и усовершенствование управления всей системой крепостей, проведенные недавно созданным придворным Военным советом.

Ни одной крупной крепости у турок не было отбито, когда стареющий Сулейман в 1566 г. возглавил свою седьмую и последнюю венгерскую кампанию. В то время как силы вице-визиря Пертава-паши взяли после шести недель осады важный замок Дьюла в долине реки Кереш, армия султана дошла до Сигетвара — крепости, расположенной к западу от Печа по пути на Вену. Защитники крепости под командованием Миклоша Зриньи — дворянина хорватского происхождения, чьи дед, дядя и брат погибли в битвах против турок, — более месяца удерживали крепость, пока она не превратилась под огнем артиллерии в один большой костер. Но и тут оборонявшиеся не сдались. Они бросились из крепости в атаку и погибли почти все до единого. Тем временем Максимилиан I Австрийский (он же Максимилиан II как император «Священной Римской империи»), сменивший в 1564 г. на троне Фердинанда, собрал на выручку осажденным гарнизонам значительные силы. Они отбили Веспрем и несколько более мелких замков в Задунавье, но затем расположились лагерем неподалеку от Дьёра, чтобы перекрыть подходы к Вене. Сулейман Великолепный умер в последние дни осады Сигетвара, и турки, удовлетворившись малыми завоеваниями, отступили задолго до начала распутицы и холодов.

Второй Адрианопольский мирный договор, заключенный между Максимилианом и Селимом II, сменившим Сулеймана на османском престоле, был подписан 17 февраля 1568 г. Этот договор признал турецкие завоевания 1552 и 1566 гг. и действовал в течение четверти столетия. Грабительские набеги, рейды и местные стычки, которые иногда имели следствием переход отдельных мелких укрепленных пунктов из рук в руки, не рассматривались в качестве нарушения договора и не приводили к изменению баланса сил. Два года спустя с помощью еще одного договора, наконец, был установлен статус-кво между всеми частями прежде единого Венгерского королевства. Янош Жигмонд со своей матерью вернулся в 1556 г. в Трансильванию, где Фердинанду так и не удалось установить своего владычества. Времена изменились, и Порта не вмешивалась более в нюансы местных дел, как это было при Мартинуцци, а Трансильвания стала постоянно укреплять внутреннюю независимость, хотя султаны ожидали, что ее правители будут соотносить свою внутреннюю политику с целями, преследовавшимися Стамбулом. Фактически Янош Жигмонд во время летнего наступления 1566 г. командовал третьим крылом османских сил, ударив по Северной Венгрии с востока. По соглашению, подписанному в Шпейере 16 августа 1570 г., Янош Жигмонд признал Максимилиана I законным правителем Венгрии, имеющим все права на Трансильванию после ухода со сцены династии Запольяи. И хотя последний пункт так и не был реализован на практике, Надьварадский договор 1538 г. был как бы восстановлен и послужил основой для дальнейшего развития отношений между этими двумя венгерскими государствами в течение целого столетия. Несмотря на зависимость от Порты, трансильванские господари рассматривали свои владения как неотчуждаемую собственность Священной венгерской короны, а себя — подданными королей Венгрии (против которых они, тем не менее, бунтовали без зазрения совести каждый раз, когда это отвечало их собственным интересам).

Позднее Трансильванию стали называть «сказочной страной» за блеск ее культурных достижений и тот вес, какой она обрела в международных делах в период своего расцвета в 1610–40-х гг. Трансильванию вполне можно было бы так назвать и за ее загадочность; за необъяснимость ее чудесного явления, вроде бы никак не вытекавшего из амбивалентности ее социокультурной и политической ситуации. Богатая природными ресурсами, имеющая очень пестрое в этническом отношении население, Трансильвания была относительно бедным регионом бывшего Венгерского королевства, где западные влияния и тенденции ощущались слабее всего. Горожане и фермеры-саксонцы, свободные землепашцы секеи и собственно венгерское дворянство — эти три группы имели свою особую юрисдикцию, им всем как единой массе противостояла четвертая этническая группа — румыны, составлявшие треть трансильванского населения в XVI в. и значительно большую часть — в XVII в. и в основном относившиеся к категории людей зависимых. Это весьма способствовало формированию в сознании жителей региона этнической и корпоративной солидарности при том, что корпоративные связи в Трансильвании всегда были менее развиты по сравнению со всей Европой. Именно это явление объясняет то обстоятельство, что и Янош Жигмонд, и его последователи были вынуждены часто — как минимум дважды, а то и по пять или восемь раз в году — собирать заседания местного парламента. Важная причина подобного поведения состояла в том, что заседания эти выполняли часть функций, которые в остальных регионах Венгрии входили в обязанности местных, комитатских органов самоуправления. Основная же роль парламента заключалась в одобрении предложений, выдвинутых правителем, а тот выбирал и менял членов своего совета по собственному усмотрению, часто оставляя вакансии. Лояльность и надежность признавались самыми главными качествами при выборе советников. Они ценились значительно выше родовитости или опытности в делах. И так было при подборе всех остальных должностных лиц для этого весьма рудиментарного бюрократического аппарата. Господари Трансильвании не занимались централизацией системы управления или же, тем более, установлением абсолютистских форм правления. Просто в специфических условиях Трансильвании они изначально обладали властными полномочиями очень высокой степени концентрации.

Основой княжеской власти здесь была земельная собственность, принадлежавшая казне. Князь являлся самым крупным землевладельцем региона, во много раз превосходя в данном отношении своих подданных. Местные князья тщательно старались сохранить такое положение вещей, избегая общевенгерской практики передачи земель и доходов с них в частные руки. Поэтому в Трансильвании не сложилось ни крупных латифундий, ни альтернативных источников власти, как это было в остальных частях Венгрии. Вдобавок все князья после Яноша Жигмонда, умершего бездетным в 1571 г., избирались на парламентских заседаниях. Однако они становились вполне законными лишь после того, как получали atname — специальную грамоту из Блистательной Порты, в которой давалось согласие на их избрание, а также гарантировалась поддержка им в борьбе против внутренних или внешних врагов. В результате столь уникального статуса князя очень многое зависело от его личных качеств. При одаренном правителе жизнь в Трансильвании быстро расцветала и столь же быстро ухудшалась, когда его сменял правитель менее толковый.

Хотя Стамбул, считая Трансильванию детищем султана Сулеймана, настаивал на ее вассальной зависимости и на беспрекословном послушании в международных вопросах, дипломатические возможности местных князей постоянно расширялись. В XVI в. Трансильвания установила отношения с Францией, а в XVII в. были подписаны договоры с протестантскими державами — Англией, Нидерландами и Швецией. Трансильвания подчас избегала призывов Порты к оружию и пыталась подтвердить право господства средневековых венгерских королей над Валахией и Молдавией, с XVI в. находившихся в вассальной зависимости от Османской империи. В Трансильвании сохранялась также надежда на скорое воссоединение королевства. Сначала ожидалось, что Габсбурги смогут силой оружия освободить ее из крепких турецких объятий. Затем эта надежда приняла несколько иные формы, породив идею, что именно Трансильвании суждено стать основой объединения. Очарованность этой идеей — весьма иллюзорной в свете того, что такое воссоединение противоречило интересам Османской империи, способной с легкостью, одними лишь местными войсками воспрепятствовать ее реализации, — тем не менее, вызвала у трансильванцев такой прилив сил, что они просто превзошли собственные возможности. Поскольку королевский двор Венгрии и административные учреждения в то время находились за границей, Трансильвания стала превозносить свой собственный административный аппарат как единственную сохранившуюся сокровищницу венгерской государственности и культуры.

Культура эта обрела сильную протестантскую окраску. Янош Жигмонд, отлученный от церкви римским папой как союзник неверных, не вмешивался в процессы распространения в его княжестве новой веры. Он даже сам лично воспринял ее различные версии. В то время, когда, по условиям Аугсбургского религиозного мира, немцы должны были придерживаться веры своего землевладельца, когда в Англии католики и пуритане преследовались законом, а во Франции свирепствовала третья из восьми религиозных войн, — Трансильвания стала чудесным приютом религиозной терпимости, даже при том, что православие — вера трансильванских румын — такую веротерпимость не восприняло.

Протестанты и католики: творческое соперничество

Вскоре после того, как Мартин Лютер, по преданию, прикрепил на врата собственной церкви в Виттенберге список своих аргументов, они начали оказывать свое воздействие на Венгрию. Первоначальное влияние протестантизма в стране можно оценить лишь по объему мер, направленных против его распространения. В 1521 г. эстергомский архиепископ сделал достоянием гласности папскую буллу, в которой Лютер отлучался от церкви. В том же году епископ Вербеци, лично полемизировавший с Лютером на заседании парламента «Священной Римской империи» в Вормсе, потребовал принятия антилютеранских законов, первые из которых и были одобрены в 1523 г. Указы и законы, утвержденные парламентом в 1520-е гг., были чрезвычайно суровыми. Это, в значительной мере, обусловливалось боязнью потерять поддержку папского престола в борьбе с турками. Однако, хотя и было сожжено несколько книг и даже проповедников, общее умонастроение здесь склонялось к тому, что еретиков все же лучше переубеждать, чем преследовать.

Это очень благоприятствовало распространению нового вероучения, среди ранних приверженцев которого большинство составляли — явно из-за языкового барьера — немецкие бюргеры из свободных королевских городов и саксонских поселений и, что довольно удивительно, придворные королевы Марии. Ранними центрами лютеранства, из которых оно в первые годы после битвы при Мохаче волнами стало растекаться по округе, были помещичьи усадьбы магнатов, например, Петера Переньи, воеводы Трансильвании, имевшего владения в Шиклоше и в Шарошпатаке, или верховного судьи Тамаша Надашди в Шарваре. Их самих в истинности протестантизма убедили выпускники иностранных университетов, признавшие ценность и значение лютеранского требования проповедовать Слово Божие на национальных языках, или же бывшие католические священники и монахи, часть из которых, особенно францисканцы, сами активно призывали к обновлению христианской веры и Церкви Христовой. Затем быстрое распространение и чрезвычайная популярность протестантизма объяснялись в основном тем, что он мог дать удовлетворительные ответы на вопросы, волновавшие венгерское общество. Не стоит пояснять, что самые глобальные из них были связаны с османской напастью. Согласно католической трактовке, турки были небесной карой, ниспосланной на венгров за их безбожие. Соответственно подразумевалось, что стоит им только исправиться и принять истинную веру, как они вновь обретут милость Господа, который поможет им изгнать поганых турок. Напротив, по протестантской концепции, венгры были богоизбранным народом, который всегда подвергался Всевышним самым суровым ударам и испытаниям, но, доказав твердость своей веры, они будут освобождены от турецкого ига, как некогда израильтяне были освобождены от вавилонского рабства или из египетского плена.

Под влиянием подобных рассуждений, а также благодаря пылкому проповедничеству священников, в основном работавших в торговых поселках (оппидумах), мироощущение простого венгерского люда в 1540-х гг. оказалось пронизано протестантизмом. Временной показатель в данном случае очень важен как свидетельство того, что все основные реформаторские учения в Венгрии появились одновременно и сразу в готовом виде. Следовательно, лютеранство не имело времени создать здесь свою церковную организацию до того, как кальвинизм отнял у него большую часть его приверженцев, чтобы, в свою очередь, выделить из своих рядов антитринитариев (не признающих догмат о Троице), т. е. унитариев, или социниан. Показательно, что несколько волн реформаторского движения породили последовательные этапы развития духовного сознания даже у отдельных его пропагандистов. Такова, в частности, была эволюция религиозных убеждений ученого-гуманиста Матьяша Девай Биро, который первым начал распространять «чуму Лютера» среди венгров, пройдя шаг за шагом весь путь от католицизма к лютеранству, а затем и к кальвинизму. Многие из этих священников-новаторов были похожи на Иштвана Сегеди Киша, который за время своей деятельности проповедника прошел всю венгерскую территорию, находящуюся под турецким игом. Они часто обладали особым личным магнетизмом, и поэтому постоянно были окружены толпами учеников и новообращенных граждан.

Основным видом религиозной полемики в этот период был публичный теологический диспут проповедников различных убеждений перед церковной паствой. Эти диспуты часто заканчивались изгнанием одного из спорящих, которого считали «проигравшим». В такой пограничной зоне, как Трансильвания, диспуты становились особенно горячими. Полемисты, приобретавшие широкую известность и даже славу, такие, как Петер Мелиус Юхас, епископ-кальвинист из Дебрецена, или Ференц Давид, неутомимый религиозный новатор, который стремился пойти даже дальше антитринитарианизма, приглашались ко двору Яноша Жигмонда (ставшего приверженцем этого направления к концу жизни), чтобы поучаствовать в религиозных диспутах, проверить силу своей эрудиции и прочность своих убеждений. Католики обычно проигрывали на этих дебатах, поскольку их оппоненты-протестанты были гораздо более сведущими в Библии, и к началу 1560-х гг. они практически исчезли из круга споривших. При этом в стране сохранялись высшие католические церковные иерархи, десятина собиралась повсеместно даже с протестантов, а собственно католическая паства оставалась лишь в редких приходских общинах. Лютеран тоже было немного, в основном среди немецкого и словацкого населения, тогда как даже самые радикальные секты того времени (анабаптисты, саббатариане) уже приобрели своих последователей. К 1580-м гг., когда новое религиозное разделение страны несколько стабилизировалось на ближайшие полвека, не менее 80 % населения Венгрии были протестантами. Кальвинистов было более всего — больше всех остальных вместе взятых. Габсбурги считались яростными защитниками католицизма, но даже в их владениях изменения протекали удивительно мирно, без вспышек особого насилия, обычно направленного против крайне радикальных сект. Преследование за религиозное инакомыслие хотя и считалось официальной позицией властей в Венгерском королевстве, однако производилось весьма вяло. Османских правителей религиозная полемика в Венгрии вообще оставила равнодушными, тогда как в Трансильвании на заседании государственного собрания в Торде (1568) было принято постановление о равноправном сосуществовании здесь четырех «признанных» религиозных ортодоксий (recepta religio): католицизм, лютеранство, кальвинизм и антитринитарианизм. И хотя дальнейшее религиозное новаторство при преемнике Яноша Жигмонда — католическом князе Иштване Батори — было запрещено, такое положение вещей сохранялось и в течение большей части следующего, XVII века.

Наступление Реформации, попытка протестантизма отстоять свое место в современной культуре, взаимодействие последних по времени культурных течений с тем, что еще сохранялось и давало свои плоды от старой культуры, бесконечные войны и, как следствие, разрывы в плавном течении культурной и духовной жизни страны сделали XVI век чрезвычайно ярким, особенно замечательным периодом в истории венгерской культуры. Его первые десятилетия дали высшие образцы поздней готики в архитектуре и изобразительном искусстве, а также непревзойденные памятники религиозной риторики в жанре католической проповеди. Деревянный скульптурный триптих работы некоего «мастера Павла» в церкви Св. Якуба в Лёче (Левоче), вырезанный между 1508 и 1518 г., поражает не только художественным совершенством форм, но и своими размерами — это самый крупный деревянный алтарь в Европе. Пельбарт Темешвари и Ошват Лашкаи — два великих новатора-католика в области проповедничества начала века, — оставили после себя проповеди, которыми духовенство пользовалось в течение почти всего столетия и влияние которых на венгерское общественное сознание трудно переоценить, не говоря уже о видных деятелях, воспитанных на их слове. Каждый четвертый из 46 литературных сборников на венгерском языке, составленных и переписанных в монастырях за этот период, датируется первым десятилетием после битвы при Мохаче.

Ренессансный гуманизм в Венгрии не умер вместе с королем Матьяшем. Напротив, если прежде дворянство, вкусы которого были еще довольно деревенскими, считало транжирством расходы Матьяша на культуру, теперь оно само возжаждало красоты и совершенства, признав за гуманистической ученостью способность трезво и критически оценивать современные условия. В этот же период постепенно зарождается культ Матьяша, чья «сильная рука» теперь, после 1526 г., кажется благословением. Историческая судьба Венгрии настолько углубила понимание насущных проблем и настолько обострила чувство любви к родине, что национальное венгерское самосознание удивляет своей зрелостью, неожиданной для столь раннего периода. Кроме того, венгерская трагедия анализируется гуманистами с помощью категорий, которые были плодом историографической и политической мысли эпохи Возрождения. Подобно протестантам, гуманисты клеймили грехи венгров, усматривая именно в них главную причину бед. Однако, поскольку сами они были почти лишены набожности и религиозности, грехи эти представлялись простыми дефектами нравственности. Так, например, канцлер и епископ Иштван Бродарич в своем описании битвы при Мохаче подчеркивал честолюбие, эгоизм и развращенность господствующего класса, разлагавшие все общество, подрывавшие его изнутри. Литературные произведения гуманистов, освещавшие проблемы истории, всячески внушали мысль о неразрывности чувства любви к родине и национального самосознания людей: среди низших слоев венгерского населения широкое хождение получили рифмованные повествовательные песни поэта, певца-скитальца Шебештьена Тиноди, в которых изображались подвиги венгерских защитников крепостей в 1541–52 гг. Представители высших сословий наслаждались историческими сочинениями, написанными на безукоризненной латыни и воспроизводящими модели классической историографии. Таковыми среди прочих были сочинения епископа Ференца Форгача и политического деятеля Миклоша Иштванфи.

Как и в случае с Яном Паннонием сто лет назад, именно в лирической поэзии венгерская литература достигла особенных высот. Балинт Балашши стал первым светским поэтом Венгрии, сочинявшим на венгерском языке. Его поэзия, начисто лишенная дидактики или нарочитой искусственности, до сих пор кажется свежее и искреннее творчества многих наших современников. Он, этот солдат из аристократического рода, писал о любви, о галантных чувствах и о глубокой вере в Бога. В его личности жизнелюбие гуманиста сочеталось с изысканной чувствительностью трубадура. Балашши проявил себя также в драме, переведя и адаптировав одну итальянскую пастораль. Получилась «Превосходная венгерская комедия». Однако, в целом, венгерская драматургия того времени оказалась рупором протестантских идей. И поэтому вполне закономерно, что единственной пьесой этого периода, идущей даже в современных театрах, стала переделка шедевра Софокла — «Венгерская Электра», написанная учителем Балашши, лютеранским проповедником Петером Борнемиссой.

Что касается живописи и архитектуры, то век не способствовал их развитию. Роль отсутствовавшего королевского двора не могли сыграть домочадцы и свита князей Трансильвании, пока уже в самом конце столетия, при Батори, не начался период экономического процветания. Если не считать нескольких перестроенных по последним требованиям европейской моды поместий и дворцов, таких, как дворец семейства Переньи в Шарошпатаке, дом семьи Надашди в Шарваре и др., или общественных зданий типа Городского совета или Дома Турзо (оба в Лёче), — итальянские мастера в 1540–50-х гг. в основном занимались фортификационными работами. И поэтому их замки и крепости стали своеобразными и весьма впечатляющими архитектурными памятниками эпохи и стилистики Ренессанса. В первой половине XVII в. широкую известность в качестве меценатов получили магнаты и князья Трансильвании. Они финансировали самые дорогостоящие и роскошные строения, в частности дворцовый ансамбль князя Габора Бетлена в Дьюлафехерваре.

Протестанты имели много общего с современными им гуманистами. Они учились у одних и тех же деятелей Ренессанса предшествующих поколений, учились друг у друга. И, самое главное, подобно гуманистам всех эпох, а также подобно представителям более поздней литературы Просвещения, протестанты появились в такое время и при таких обстоятельствах, что сразу почувствовали себя членами единой европейской семьи духовно и интеллектуально близких людей, испытывавших потребность в поддержании между собой постоянных контактов. Это было особенно важно для тех членов сообщества, кто работал на периферии, вдали от центров интеллектуального развития континента. Паломничество в какой-нибудь из университетов Германии или Швейцарии, в такие города, как Виттенберг, Гейдельберг, Женева или Цюрих, а также визиты в дома выдающихся деятелей Реформации не только давали богатую пищу умам будущих пасторов, но и способствовали установлению личных контактов с этими центрами. В результате создавалась разветвленная информационная сеть, благодаря которой основные события духовного и культурного развития Европы не оставались без внимания даже в самых глухих, отдаленных местечках континента, сколь бы ни были там неблагоприятными и даже враждебными условия человеческого существования, а провинция имела возможность принимать самое непосредственное участие в этом процессе. Латинские памфлеты и теологические труды (summae) Иштвана Сегеди Киша, созданные им в 1560-х гг. в крошечном селении Рацкеве (чуть южнее Пешта — в то время османская провинция), были признаны достойными публикации в Базеле (1585) и стали учебными материалами для протестантских центров Западной Европы.

Возможно, самым значительным вкладом Реформации в историю венгерской культуры стала ее пропаганда национальных наречий и диалектов в качестве языка интеллектуального общения. Эта пропаганда привела к резкому улучшению всей системы школьного образования и к созданию целой отрасли книжной культуры, основанной на печатном слове. Привязанность Лютера к народному языку и словоупотреблению в Венгрии нашла почти мгновенное понимание. Автором первой грамматики венгерского языка, опубликованной в 1538 г., был не кто иной, как Матьяш Девай Биро, «венгерский Лютер». Три года спустя был издан первый полный венгерский перевод Нового завета, хотя перевод всей Библии, выполненный Гашпаром Каролем, священником из Вижоя, был закончен лишь к началу 1590-х гг. И именно этот перевод заложил грамматические стандарты и стилевые параметры, подхваченные протестантской письменностью и ставшие на долгие времена основополагающей нормой венгерского литературного языка.

Все протестантское вероучение уделяло особое внимание развитию и функционированию системы образовательных учреждений всех уровней. Даже в самых бедных приходских школах самых маленьких сел можно было найти превосходных школьных учителей. Причем молодым людям, избравшим специальности священников или педагогов, отныне не было надобности искать высшее образование за границей: в стране уже имелся целый набор хороших лютеранских, кальвинистских и антитринитарианистских колледжей, самыми знаменитыми из которых стали учебные заведения в Папе, Шарошпатаке, Дебрецене, Коложваре и Брашшо (Брашов). Сеть учебных заведений бесперебойно обслуживалась многочисленными передвижными или стационарными типографиями, создававшимися при дворах магнатов или в самих колледжах, а позднее и как чисто коммерческие предприятия, принадлежавшие священникам или бюргерам (например, типографии Иоханнеса Хонтеруша или Гашпара Хелтаи, видных протестантских литераторов). Между 1529 г., когда после эфемерных попыток конца XV в. типографское дело в Венгрии было, наконец, снова налажено, теперь более основательно, и 1600 г. в стране было опубликовано почти 900 наименований книг, из которых примерно 60 % религиозного содержания. Они были рассчитаны на обслуживание не только потребностей образования, но и чисто ренессансной любознательности растущей и изменяющейся читательской аудитории. Организация публичных городских библиотек, к великому изумлению гостей, финансируемых из казны таких городов, как Бартфа (Бардеево) или Эперьеш (Прешов), а также распространение частных книжных коллекций свидетельствуют о появлении знакомого нам типа «читателя»: человека, берущего в руки книгу из чистой любознательности, подобно тому как политик знакомится с изданием по астрономии, бюргер — со справочником по артиллерии, магнат — с теологическим сочинением, а все вместе в Венгрии XVI в. — с изданиями, публикующими карты и атласы новых, только что открытых районов земного шара. И, наконец, следует сказать о тех серьезных экономических предпосылках, без которых создание массовой книжной культуры было бы совершенно невозможно: «обычной книгой» во времена Матьяша считался иллюстрированный рукописный сборник, стоимость которого равнялась целому состоянию, а всего столетие спустя печатное издание Гомера можно было купить на рынке по цене, равной стоимости килограмма мяса или галлона вина.

Растущий престиж венгерского языка и его шлифовка не означали упадка латинской грамотности. Напротив, имеются свидетельства того, что латынь в этот период получает довольно широкое распространение в Венгрии именно как разговорный язык, и это несмотря на то, что в период турецкого ига латынь перестала играть роль общегосударственного языка — парламентские заседания и законодательство Трансильвании стали вестись на венгерском языке, он же стал использоваться в качестве средства общения между властями и населением в провинции Османской империи, а также между всеми нижними уровнями управления начиная с комитатов во владениях Габсбургов. Образованные люди обычно владели латынью, которая оставалась основным средством общения с иностранцами. Без знания этой венгерской ситуации совершенно непонятным представляется то удивление, с каким Сепши, упоминавшийся в самом начале главы, обнаружил в 1620 г., что на лондонских улицах трудно найти человека, говорящего на латыни. Напротив, английский путешественник Эдвард Браун, посетивший Венгрию поколение спустя, был изумлен тем, что венгры очень хорошо владеют латинским языком, причем не только дворяне и воины, но также кучера и паромщики вполне свободно на нем говорят. Сходные наблюдения содержатся и в отчетах миссионеров-иезуитов, присылавшихся в Венгрию во все возраставших количествах с тех пор, как архиепископ эстергомский Миклош Олах впервые пригласил их в 1562 г. (впрочем, свидетельства их могли быть необъективными, оправдывающими неспособность самим выучить венгерский язык).

Католицизм долгое время не мог справиться с тем потрясением, какое он пережил в результате лавинообразного наступления Реформации. Лишь только в начале XVII в. он сумел перейти в контрнаступление. В Трансильвании и в османской провинции кальвинизм так и остался религией большинства, тогда как в Венгерском королевстве Габсбургов к 1660 г. католицизм, в общем и целом, восстановил свои позиции. В этот начальный период Контрреформации процесс шел в основном без прямого вмешательства Вены, которая, по общему мнению, стала играть роль одного из форпостов католической веры, и с меньшим применением насилия, чем где бы то ни было еще (меньшим даже в сравнении с последующими событиями этого же столетия, когда мероприятия Леопольда I, направленные на укрепление вертикали власти, сопровождались физическим насилием над протестантами в Венгрии). Рекатолизация, скорее, обусловливалась тем, что высшие венгерские сословия, достигнув компромисса с правительством Габсбургов после первого антигабсбургского движения, возглавленного Иштваном Бочкаи в 1604–06 гг. (см. ниже), пришли к убеждению, что дух противоречия, заложенный в протестантизме, для них более не обязателен, тогда как он продолжал возбуждать умы низших классов, вдохновляя их на неповиновение и борьбу. Власть имущих сумели «переубедить». Деятели Контрреформации свои проповеди адресовали в основном магнатам, аристократии и дворянству. Проповеди, которые теперь зазвучали в храмах на живом, понятном венгерском языке и в которых они непременно подчеркивали, что протестантизм сам по себе ненадежен, что в нем заложена внутренняя тенденция к разделению на все более многочисленные учения и конфессии.

Переход нескольких магнатов в старую веру мог способствовать, казалось, сотворению чуда массового обращения. Там, где их личного примера оказывалось недостаточно, они применяли даже силу, особенно по отношению к людям, проживавшим в их собственных владениях. Однако для ускорения процесса возврата к католицизму церкви нужны были необычайно одаренные, тактически гибкие, способные быстро применяться к обстоятельствам деятели. Новая тактика предполагала новые подходы, методы и стили в подаче Слова Божия верующим. Сражаясь с протестантизмом его же оружием, проповедники Контрреформации сделали упор на усилении контактов между пастырями и паствой. В основе этого общения лежал, однако, не совместный поиск религиозных истин, а обоюдное переживание истинной веры. Переживание, которое могло лишь усиливаться проповедью на родном языке и привлечением опыта христианской мистики, но в пределах, доступных пониманию рядовых прихожан. При этом католики стремились использовать все доступные формы эстетического воздействия на умы и души верующих, особенно возможности поэтики барокко. Богатые, пышно украшенные католические храмы, хорошо поставленные процессии и праздники святых значительно сильнее захватывали воображение народа, чем клинически стерильные молельни и обряды протестантов. Все эти новые тенденции обычно ассоциируются с возрождением с середины XVI в. католицизма в основном орденом иезуитов, монастыри которого в скором времени густой сетью покрыли всю Венгрию. Остальные монашеские ордены, будь то старинные францисканцы или павликиане, или же новые вроде пиаристов и капуцинов, также были вдохновлены результатами деятельности иезуитов.

Самым выдающимся деятелем Контрреформации в Венгрии стал кардинал Петер Пазмань, архиепископ эстергомский в 1616–37 гг. Он родился в семье кальвинистов. В детстве был обращен в католичество иезуитами Коложвара, учился в Кракове, Вене и, наконец, в Риме, где его личным наставником был выдающийся богослов неосхоластической школы Роберто Беллармино. Затем Пазмань стал профессором философии в иезуитском Грацком университете. Здесь он написал ряд известных полемических трактатов и заложил основы венгерского варианта богослужения для контрреформированного католицизма, описанного выше. Ключом к успеху для него стала не только огромная теологическая эрудиция, включавшая даже протестантскую богословскую литературу, но и сам стиль, энергичный и свежий. В XVI в. основными создателями венгерской языковой культуры были, безусловно, протестанты. В XVII в. главная роль в дальнейшем упорядочивании и модернизации венгерского языка принадлежала, конечно же, творчеству Петера Пазманя, хотя собственно теоретические разработки венгерской грамматики (принятые по обе стороны религиозных баррикад), создавались такими фигурами, как стойкий кальвинист Иштван Катона, епископ трансильванский, или придворный пастор князя пуританин Пал Медьеши, или самый влиятельный из них — Миклош Мистотфалуши Киш. Однако по популярности и силе воздействия на читателей из современников с Пазманем мог сравниться только его оппонент-кальвинист, ученый и писатель Альберт Сенци Мольнар, который, помимо филологических и лингвистических работ (в 1604 г. он издал первый латинско-венгерский словарь), попытался соперничать с Пазманем в богословских жанрах, создавая столь же проникновенные и простые для понимания проповеди и молитвы, поражающие библейской подлинностью звучания. Его венгерские переводы молитв Кальвина и Буллингера, как и перевод знаменитого кальвиновского «Наставления в христианской вере», помогли венгерской реформированной церкви принять свой окончательный — кальвинистский — облик, а перевод Псалтыри лег в основу венгерской протестантской обрядовости: псалмы хором распевались в церкви по окончании службы.

Хотя в самом начале века особняки аристократии и замки трансильванских князей еще строились и перестраивались в традициях позднеренессансного стиля, вместе с возвращавшимся католичеством в Венгрию проникает барокко, которое вскоре становится здесь господствующим стилем. Это было более, чем удивительно, поскольку королевский двор не мог себе позволить в то время заниматься меценатством, а барокко было дорогим искусством, особенно в архитектуре, ибо требовало размаха, щедрости и роскоши. Роль состоятельных патронов архитектуры выполняли аристократические семейства Задунавья и Верхней Венгрии, построившие для себя величественные особняки и давшие деньги на строительство красивых храмов. Достойны здесь упоминания особняк семьи Баттяни в Бороштьянке (Бернштейн), дворец Палфи в Верешке (Ротштейн) и хоромы семейства Эстерхази в Кишмартоне (Айзенштадт). Два палатина из клана Эстерхази — Миклош и Пал — стали также самыми крупными заказчиками по строительству церковных сооружений. Первый из храмов этого ряда был начат в 1629 г. и строился по образцу знаменитого храма Иль Джезу в Риме. Закончен он был уже после смерти Миклоша в его владениях в Надьсомбате (Трнава) и считается одним из красивейших в Европе. Помимо местных архитекторов, на этих стройках были заняты итальянские и австрийские мастера, многие из которых трудились в Венгрии в течение нескольких десятилетий. Большинство художников, расписывавших алтари в храмах и стены в дворцах аристократов, например, фрески в особняке Надашди в Шарваре, живописующие батальные сцены и героические подвиги Ференца Надашди в битвах с турками, также были иностранцами.

Надьсомбат знаменит не только иезуитским храмом, о котором только что говорилось, но также и университетом, основанным Пазманем в 1635 г. и обучавшим венгерских студентов всем университетским наукам, кроме медицины. Созданием университета и чуть позже, в 1660 г., академии в Кашше (Кошице) инфраструктура системы иезуитского образования в Венгрии была завершена. Ее основой стала сеть гимназий, рассредоточенных по всей стране. Уровень преподавания в этих гимназиях отвечал самым высоким европейским стандартам благодаря единым нормам требований, повсеместно введенным орденом иезуитов. Развивалась также начальная и средняя школа: даже в самых маленьких деревушках и селах были свои школьные учителя, многие их которых имели высшее образование, как католическое, так и протестантское. Протестантские школы и колледжи не обрели столь громкой славы, однако многие из них процветали в течение по крайней мере, одного-двух десятилетий XVII в. С 1650 по 1654 г. в колледже Шарошпатака, например, работал самый выдающийся из педагогов своей эпохи Ян Амос Коменский. В колледже Дьюлафехервара (Альба-Юлиа) преподавало немало немецких профессоров, бежавших от ужасов Тридцатилетней войны. Германия в тот период по-прежнему оставалась главным источником вдохновения для обновленного протестантизма в его борьбе с католицизмом. Так, в середине века венгерские лютеране знакомятся с распространявшимся тогда мистическим течением пиетизма. Определенное влияние на венгерских протестантов оказывал также пуританизм, импортируемый из Англии. Молодые люди протестантской Венгрии часто выбирали для учебы английские и нидерландские университеты (хотя, разумеется, большая часть 5-тысячной армии венгерских студентов, в XVII в. выезжавших за границу для получения образования, училась все же в немецких и польских университетах). Именно поэтому Венгрию XVII в. часто описывают как страну иезуитов и пуритан. Действительно, при отсутствии светской интеллигенции наиболее высокообразованными деятелями страны в то время были представители этих двух групп.

Честь быть венгерским первооткрывателем в области чисто научного, экспериментально-позитивистского мышления, становившегося в Западной Европе XVII в. доминирующим в интеллектуальной жизни, принадлежит крупнейшему представителю венгерской научной мысли Яношу Апацаи-Чере, пуританину, изгнанному из ортодоксально кальвинистского колледжа в Дьюлафехерваре за религиозные воззрения. Апацаи иногда называют первым «современным» венгром. Его инаугурационная речь в Дьюлафехерваре «Изучая мудрость» (1653) была превосходно аргументированной защитой идеи прогресса, основанной на критическом исследовании источников и авторитетов, а его же «Венгерская энциклопедия», опубликованная в том же году, была, в целом, по натурфилософским концепциям картезианской, хотя и не избежала некоторого влияния теоретиков «естественных законов», к тому же в ее социальных и политических статьях заметен интерес автора к идее народного суверенитета и тираноборчеству. В Венгрии у Апацаи тогда почти не было единомышленников. Одним из них можно считать разве что Яноша Пошахази из Шарошпатака, создавшего по схеме Ф. Бэкона свою собственную эклектическую натурфилософию и оспорившего в своей диссертации, защищенной в Утрехте (1654), гоббсовскую концепцию «естественного закона». Эти мыслители изолированно работали в условиях, когда протестантские и католические учебные заведения, по сути, почти ничем не отличавшиеся от немецких учебных заведений и даже от других, расположенных еще западнее, по-прежнему абсолютизировали Аристотелеву схоластику, а самые важные для них темы и принципы политического мышления — солидарность с христианской Европой, привязанность к «национальному» и к «отечеству», понятия государственного блага в противовес политической целесообразности — определялись трагическим расчленением страны на три части.

Мир, война и столетие распада

Естественными следствиями политических перемен, которые произошли в Венгрии в XVI в., должны были стать ее дальнейшее отставание от постоянно прогрессировавшей Западной Европы, а также углубление различий между отдельными частями некогда единого королевства. В последней трети века, однако, эти тенденции встретили сильное противодействие со стороны двух привходящих обстоятельств. И даже возобладав, наконец, в следующем столетии, они не обрели необратимого характера. Во-первых, как мы уже видели, Реформация помогла Венгрии сохранить культурное единство, а также не только поддержать, но и усилить, укрепить связи с западной цивилизацией. Во-вторых, хозяйственная деятельность Европы оказывала противоречивое влияние на венгерскую экономику: ее возможности по долгосрочной модернизации и развитию оказывались все более и более ограниченными, тогда как формирование краткосрочной благоприятной для Венгрии конъюнктуры укрепляло ее внутриэкономические связи и сохраняло ее коммерческие контакты со странами Запада. Такое равновесие сохранялось до тех пор, пока Венгрия не понесла серьезные потери в результате череды войн и эпидемий, которые обрушились на нее на рубеже XVI–XVII вв. Начало всем несчастьям положила Пятнадцатилетняя война (1591–1606). В ходе ее и вплоть до изгнания из страны турок Венгрия потеряла такое количество населения и оказалась настолько опустошенной в экономическом смысле, что достигла, пожалуй, самой нижней точки в своем историческом развитии. Выбраться из этой пропасти и восстановить хотя бы тот хозяйственный потенциал, который страна имела еще сто лет назад, казалось почти нереальным.

Турецкие войны в 1526–68 гг. на удивление мало повлияли на демографию Венгрии в том виде, как она сложилась еще в Средние века. Хотя в период боевых действий многие поля зарастали, а села пустели, они вскоре оживали и заселялись вновь. Венгрию обошел стороной европейский процесс роста населения в XVI в., но благодаря иммиграции балканских славян оно хотя бы не уменьшалось. Традиционно сырьевой характер венгерского экспорта, новая ситуация, сложившаяся в Западной Европе, сокращение посевных площадей и отсутствие прироста населения — все это в сочетании предопределило специфику экономики страны. Значение венгерских рудников уменьшилось в результате ввоза большого количества драгоценных металлов из Нового Света, но рост населения Западной Европы породил беспрецедентный спрос на аграрную продукцию, особенно на продукты питания, как раз тогда, когда отсутствие прироста населения в самой Венгрии привело к уменьшению внутреннего рынка, а сокращение посевных площадей создало практически неограниченную возможность для развития скотоводства. В результате Венгрия оказалась в идеальной ситуации монополиста: удовлетворяя спрос западного рынка, она превратилась в самого крупного в мире поставщика мяса, ежегодно экспортируя в 1580-х гг. до 200 тыс. голов крупного рогатого скота.

Поэтому Венгрия имела огромное внешнеторговое положительное сальдо. Однако существенная часть прибыли оставалась у иностранных купцов, замыкавших торговую цепочку. К тому же успехи венгерского аграрного сектора обусловили консервацию старого способа производства и производственных отношений. Дешевые ткани, продукция металлообработки и ремесленные изделия, в целом, составлявшие основные статьи венгерского импорта, буквально душили местную промышленность, которая и без того находилась в плачевном состоянии. Количество промыслов и специальностей, получивших хоть какое-то распространение в венгерских городах, обслуживавших, как правило, самые элементарные, насущные потребности населения и находившихся в рамках почти уже вымерших в Европе цеховых организаций, составляло от четверти до половины существовавших в городах Германии того времени. Соответственно такой же была в пропорциональном отношении и численность ремесленников среди городского населения Венгрии, если данные по ней сопоставить с демографическими показателями тогдашних немецких городов. Отрасли промышленности, требующие высокой концентрации капитала, такие, как текстильная промышленность или стройиндустрия, имелись лишь в зачаточном состоянии и только в самых крупных городских центрах Венгрии.

В то же время из-за специфики конкретных условий выпасное скотоводство давало счастливую возможность хоть как-то компенсировать неразвитость городского сектора, без которого трудно развивать промышленность и рассчитывать на формирование гражданского самосознания. Находившийся вне рамок феодального производства, основной единицей которого был пахотный земельный участок (sessio) в той или иной степени зависимого земледельца, выпас скотины никак не облагался податями со стороны помещиков, которые предприняли несколько безуспешных попыток взять в свои руки этот вид деятельности, вытеснив из него крестьян и жителей оппидумов. Однако им пришлось удовлетвориться теми огромными прибылями, которые приносила поставка зерна войскам страны. Потом, поскольку выпасное скотоводство является весьма трудоемким занятием, оно, в значительной мере, зависело от договоров с оплачиваемыми наемными работниками, что уже само по себе предполагало некий прообраз рыночных отношений и могло привести к капитализации экономики. Множество крестьян, привлеченных в выпасное скотоводство и прежде не выезжавших за пределы своего округа, теперь вместе со стадами преодолевали значительные расстояния. Это очень расширяло их кругозор, помогало выработке независимого поведения и способствовало восприятию нового. Аналогичное воздействие оказывало виноделие. Раньше центром производства вина была область Срема. Но в начале XVI в. она оказалась под турками, и виноделие переместилось в Тольну и Баранью (Южное Задунавье) и даже, в еще большей степени, в Токай — северный район долины реки Тиса. (Вино даже стало вытеснять скот как главный предмет венгерского экспорта, когда в начале XVII в. экономический спад в Италии и Германии — главных потребителях венгерского мяса — вызвал падение спроса на говядину.) После значительного ухудшения положения, к которому привела крестьянская война под руководством Дожи, казалось, вновь наступили времена, благоприятные для появления самодостаточной прослойки «крестьянской буржуазии». И наконец, поскольку большая часть экспортируемого скота выращивалась на Среднедунайской равнине, захваченной турками, куда немногие западные купцы рисковали соваться, и поскольку сами турки или южные славяне отнюдь не были желанными гостями в Венгерском королевстве, венгерские купцы из вилайета и их люди были необходимым звеном в этой торговой цепи. Но и они не очень любили пересекать границы Османской империи, почему коммерсанты из королевской Венгрии также играли важную роль посредников. В результате Венгрия, несмотря на ее политическое расчленение и множество пограничных и таможенных постов вдоль всех ее искусственных границ, сохраняла свою экономическую целостность, действуя как единый рыночный механизм.

То хрупкое экономическое равновесие, которое все же могло вселять некоторый оптимизм относительно условий существования и будущего страны, поддерживалось миром, наступившим после подписания Адрианопольского договора и просуществовавшим почти четверть века. Но после вновь была развязана война, бушевавшая в течение пятнадцати лет. Конечно, официальный мирный договор между двумя великими державами часто нарушался разного рода вылазками, грабительскими набегами и даже внезапными наступлениями, заканчивавшимися захватом малых замков и крепостей. Причем виновниками постоянной нестабильности в пограничной зоне в основном были турки. И хотя при своем восхождении на австрийский трон Рудольф I (он же Рудольф II как глава империи) горел желанием изгнать турок, Военный совет 1577 г. принял предложение Лазаруша Швенди, командующего войсками Верхней Венгрии, воздерживаться от провокаций и сохранять мир, укрепляя тем временем линию обороны (последнее было исполнено без должной эффективности). Таких же взглядов придерживался Иштван Батори (Стефан Баторий), сменивший в 1571 г. Яноша Жигмонда в качестве князя Трансильвании, а затем, в 1576 г., избранный на польский престол. Он (а в его отсутствие его губернаторы) с помощью Порты обезопасил свою должность от соперников, а затем даже изучал возможности подчинить себе королевскую Венгрию, одновременно укрепляя линию обороны между Трансильванией и Османской империей. Но никто не планировал «войну за освобождение». Самые крупные деятели не догадывались, что со смертью Сулеймана I Османская империя прошла зенит своего могущества, и не горели желанием, по словам венгерского генерала Миклоша Палфи, «вскрывать этот ящик», в котором, как они думали, было полно «ядовитых гадов, всяких паразитов и скорпионов».

И даже тогда, когда в 1591, 1592 и 1593 гг. Хасан, паша Боснии, откровенно нарушая только что возобновленный мирный договор, предпринял многократные попытки захватить крепость Сисек в Хорватии, в результате чего его сильная армия оказалась наголову разбита значительно уступавшими ей по численности войсками Габсбургов, именно император поспешил умилостивить султана богатыми дарами. Но все оказалось напрасно: в августе 1593 г. Мурад III объявил войну и послал великого визиря Синан-пашу, главу стамбульской партии войны, против Венгрии. Бой под Сисеком оказался тем частным эпизодом, который, как спусковой механизм, привел в действие всю военную машину. Мятеж янычар, которые по окончании персидской кампании 1590 г. слонялись без дела и плохо оплачивались, заставил почти обанкротившуюся Порту пообещать им новые завоевания и добычу. Этот удар, впрочем, диктовался и пониманием того, что Габсбургам удалось укрепить свое положение в Центральной Европе.

Война для Османской империи началась успешно. Синан захватил не только Сисек, но и важные крепости в Задунавье, такие, как Веспрем и Палота. Однако планы, отложенные в 1577 г. Военным советом на потом, теперь достали с полки. Основой новой стратегии стали наступательные действия в зимнее время, которое турками обычно рассматривалось как не вполне подходящее для ведения войны и в течение которого они старались лишь удерживать то, что было захвачено летом огромной экспедиционной армией, присылаемой в Венгрию из Турции лишь на один сезон. Иными словами, совет хотел использовать то обстоятельство, что зимой турецкие боевые части находились на крайнем пределе своего «радиуса действия»: боеспособность армии Османской империи в периоды крупных кампаний зависела от личного участия султана и от той армейской группировки, которую он приводил с собой из Турции. Однако султан никогда долее, чем с весны до осени, не покидал своей резиденции. Впервые со времен битвы при Мохаче армия королевской Венгрии оказалась способной перейти от обороны к наступлению и отбила у турок относительно небольшой, но территориально цельный район за зиму 1593–94 гг. После победы под Ромханем в ноябре войска Палфи заставили противника вывести гарнизоны из большинства крепостей в комитате Ноград.

Эти неожиданные успехи весьма способствовали возрождению идеи антитурецкой коалиции у христианских держав, что было крайне необходимо, поскольку стоимость войны равнялась 6 млн. форинтов в год. Начиная с 1594 г. римский папа Климент VIII собрал фонд (около 3 млн. форинтов за 10 лет), а несколько позднее организовал еще итальянские вспомогательные войска в поддержку Венгрии. Тонкой дипломатией он также сумел добиться от Франции вынужденного нейтралитета по отношению к Габсбургам. Имперское, австрийское и богемское дворянство и другие сословия также основательно раскошелились на войну, хотя до Венгрии в реальности дошло менее половины суммы в 13 млн. форинтов, утвержденной парламентом империи. Но что было еще важнее, так это выход румынских княжеств и Трансильвании из турецкого лагеря и присоединение их к «Священной лиге». В отсутствие Иштвана Батори Трансильвания сначала управлялась его племянником воеводой Криштофом, а затем советом княжества от имени сына Криштофа — Жигмонда, который после смерти своего отца в 1581 г. был избран князем, еще не достигнув совершеннолетия. Человек несомненных талантов, но при этом очень неуравновешенный, Жигмонд Батори, обретя в 1586 г. все полномочия княжеской власти, установил связь с воеводой Валахии Михаем Витязулом и с воеводой Молдавии Ароном, чтобы свергнуть турецкое господство и разгромить «османскую партию» внутри самой Трансильвании. В январе 1595 г. он также заключил мирный договор с Рудольфом. Помимо военной взаимопомощи, по этом договору Батори брал в жены герцогиню Марию Кристину Габсбург и признавал все условия Шпейерского соглашения 1570 г.

Последующие военные события показали, что в результате всех этих действий силы двух империй уравнялись и что турки не имели более подавляющего превосходства. Однако это вовсе не означало, что перевес оказался на другой стороне. Боевые действия велись с переменным успехом, и война становилась затяжной. Летом 1594 г. попытка эрцгерцога Матвея (Матьяша) взять Буду провалилась уже под стенами Эстергома, тогда как Дьёр, который считался ключом к Вене, пал под ударами войск Синана. В 1595 г., когда Порта оказалась вынужденной вести войну на два фронта, королевская армия наконец-то взяла Эстергом. Батори захватил укрепления в долине Марош и, объединившись с силами воеводы Михая, выиграл большое сражение при Джурдже в низовьях Дуная. Кампания 1596 г., которую лично возглавил новый султан Мехмед III, вновь оказалась за турками. Они взяли Эгер и, переломив поначалу неудачно складывавшийся для них ход сражения, разбили войска Батори и эрцгерцога Максимилиана в трехдневной битве при Мезекерестеше, которую можно считать одной из самых великих битв XVI в. В 1597 г. «Священная лига» безуспешно пыталась захватить Темешвар и Дьёр, хотя последний был легко взят в следующем году в результате неожиданной атаки Палфи. Последовавший за этим штурм Буды оказался неудачным, как и новые попытки взять венгерскую столицу в 1602 и 1603 гг. Если не считать нескольких крепостей, захваченных турками на более или менее длительное время, таких, как Эгер (1596) и Канижа (1600), ставшая центром четвертого вилайета на территории Венгрии, успехи обеих сторон, в целом, ограничивались тем, что одни и те же укрепленные пункты переходили на протяжении войны из рук в руки.

Первоначальное воодушевление сменилось глубоким разочарованием, обостряемым огромными человеческими жертвами и материальными разрушениями, приносимыми войной. На территориях передвижения войск таких, например, как Среднедунайская равнина, по которой турецкая армия маршировала всякий раз в очередные свои кампании, в комитатах, по которым проходила задунайская линия обороны, в части земель Верхней Венгрии севернее Дуная и в некоторых районах Трансильвании в податных ведомостях регистрировалось сокращение дворов на 60–70 % от того, что было до начала этой войны. Крушение надежд и планов порождало чувство горечи, мешавшее эффективности совместной антитурецкой деятельности как внутри страны, так и за рубежом. Со вздорностью характера Батори, самого слабого звена лиги, связан первый кризис. Отрекшись в 1598 г. от престола в пользу Рудольфа в обмен на герцогские владения в Силезии, он вскоре передумал и вновь занял трон Трансильвании, чтобы снова оставить его в 1599 г. На сей раз под давлением Польши он был заменен его племянником, кардиналом Андрашем Батори, который хотел вновь вернуть Трансильванию Порте. Желая воспрепятствовать этому, валашский воевода Михай, ободряемый Веной, вторгся в Трансильванию, разгромил Батори и был назначен Габсбургами правителем княжества. В 1601 г. Жигмонд Батори в последний раз появляется на политической сцене. Его снова избирают князем, но войска воеводы Михая и габсбургского генерала Джорджо Басты его изгоняют. После битвы наемники-валлоны убили воеводу Михая, и правителем беспокойной Трансильвании стал сам генерал. Он организовал здесь настоящий террор. Голод, охвативший все княжество, сопровождался массовыми преследованиями протестантов, неслыханными грабежами и истреблением местного населения, невообразимыми выкупами, которыми облагались города, все еще сохранявшие какие-то признаки былого процветания.

Временное согласие, к которому пришли дворянство и двор ради мобилизации всех сил королевской Венгрии на войну, также расстроилось из-за безрезультатности усилий. Даже до начала войны отношения между ними были напряженными, потому что Королевский совет стал терять свое значение и на влиятельные посты в венгерскую администрацию все чаще и чаще назначались иностранцы. Теперь, когда иностранные займы доставались со все более возрастающими трудностями, казначейство двора решило покрыть финансовый дефицит за счет дворянства, которое, по мнению чиновников, недостаточно пожертвовало на войну. Против нескольких магнатов были возбуждены уголовные дела с целью востребовать с них недоданные налоги. Те, кто оказал сопротивление, были приговорены к смертной казни и конфискации имущества как виновные в государственной измене. Особенно оскорбительным был процесс против верховного судьи Иштвана Иллешхази, стареющего магната, который (подобно некоторым другим обвиняемым) был твердым сторонником двора. Вместе с указом, добавленным к пакету законов, принятых парламентом в 1604 г., и запрещавшим отныне законодательному собранию обсуждать какие бы то ни было религиозные вопросы, все это казалось скоординированным наступлением на те права, которые дворяне и сословия сумели отвоевать для себя у двора после сражения при Мохаче.

Ситуация взорвалась, когда в октябре 1604 г. Джакомо Бельджойозо, главный капитан Верхней Венгрии, атаковал укрепления магната-кальвиниста Иштвана Бочкаи в комитате Бихар. Бочкаи всегда был одним из самых преданных сторонников прогабсбургской политики в Трансильвании, однако за последнее время его отношения с двором подпортились из-за недоданной им суммы налогов, к тому же его потом обвинили в заигрывании с турками. Оказавшись под силовым давлением, Бочкаи решил оказать сопротивление. Сначала он заручился поддержкой гайдуков — бойцов нерегулярных резервных армейских частей, обычно набиравшихся из погонщиков скота или же из обездоленных войной крестьян. Одержав небольшую победу, Бочкаи обеспечил себе массовую поддержку. Города и крепости открывали перед ним ворота. И хотя его плохо организованные войска без конца терпели поражения, габсбургский военачальник Джорджо Баста, которому было предписано выступить против него, оказавшись во враждебном окружении, смог лишь медленно отходить на запад. 21 февраля 1605 г. Бочкаи был избран князем Трансильвании. Через два месяца сословное собрание Верхней Венгрии провозгласило его также князем Венгрии, и хотя магнаты Задунавья сохранили верность Габсбургам, он даже начал подумывать об объединении под своим скипетром двух доменов и обратился к Порте с ходатайством о короне.

Видимо, захват турками Эстергома осенью 1605 г. обозначил опасность, таившуюся в союзе с Османской империей, а кроме того возымели действие разумные советы Иллешхази и других, осознавших, что Габсбурги все еще совершенно необходимы для поддержания обороны, и предложивших компромиссы. Во всяком случае, Бочкаи изменил свое решение. В ноябре он принял от Порты корону, но лишь как персональный подарок, а не в качестве символа власти, и начал переговоры с королевским двором, а именно с эрцгерцогом Матвеем, которому очень нужна была поддержка венгерского дворянства, чтобы низложить Рудольфа, своего умственно отсталого брата, который к тому времени уже много лет проживал в полном уединении у себя в легендарном Пражском граде, отдаваясь своей страсти к алхимии, оккультным наукам и искусствам. Договор, подписанный в Вене 23 июня 1606 г., потребовал от Габсбургов соблюдения прав протестантов, назначения палатина, пост которого был вакантным в течение нескольких десятилетий, воздержания от назначения иностранцев на важные должности в венгерской администрации и от незаконного привлечения [11] органов правосудия. Бочкаи, который тем временем отплатил гайдукам за помощь, предоставив им почти 10 тыс. земельных наделов с многочисленными привилегиями, был утвержден в качестве князя Трансильвании.

В мирном договоре, которым завершилось первое антигабсбургское движение венгерского дворянства на условиях в высшей степени для него благоприятных, также оговаривалась необходимость окончания войны с турками. Порта под давлением восстания в Анатолии и боевых действий в Персии уже многократно с 1599 г. выражала желание заключить мир. Теперь, когда восстание Бочкаи лишило империю Габсбургов остатка сил, ситуация созрела окончательно. Мирный договор, подписанный 11 ноября 1606 г. в Житватороке, сохранял статус-кво (т. е. Габсбурги оставляли за собой малые территориальные приобретения, завоеванные в самом начале войны, а туркам отдавали Эгер и Канижу). Вместо ежегодной дани император теперь выплачивал только одноразовую компенсацию в размере 200 тыс. форинтов и признавался во всех отношениях равным султану. Кроме того, Порта, согласившись, что венгерские землевладения на границах ее завоеваний освобождены от турецких налогов, не смогла запретить венгерского налогообложения на землях своей провинции. Очевидно, султан отказался от своих претензий на абсолютную власть над всей Венгрией.

Во многих отношениях мирные договоры просто узаконили положение, казавшееся неизменным к концу войны, ужасающие последствия которой для населения и материальной культуры страны трудно преувеличить. Вплоть до конца XVI в. все потери и разрушения, причиняемые турецкой оккупацией, представлялись восстановимыми. К концу долгой войны стало совершенно ясно, что Венгрия никогда не станет тем, чем могла бы стать, при определенных оговорках, по своим потенциальным возможностям. В отличие от прежних кампаний, большие войсковые соединения турецкой армии теперь не возвращались домой, а оставались в стране на период всей войны. Среди них были и вспомогательные татарские части, отличавшиеся особой жестокостью и ко времени подписания мирного договора опустошившие территории своего пребывания. Система прежнего расселения жителей пришла в полный упадок. Разрушенные деревни и села не восстанавливались. Население страны резко уменьшилось, и то, что не смогла сделать война, было довершено повторявшимися эпидемиями чумы, которая, вспыхнув впервые в 1620 г., в течение полувека оставалась эндемической для Венгрии.

Вместе с окончанием аграрного бума и последующим резким падением доходов от основных статей венгерского экспорта, которое и при нормальных условиях могло бы вызвать очень большие трудности, война привела к экономическому упадку и к исчезновению торгово-производственных групп населения, которые столь энергично формировались в течение предшествовавших десятилетий. Теперь они не могли конкурировать не только с компаниями-монополистами, финансируемыми из государственной казны, но и с «греческими» купцами, приезжавшими из Османской империи с куда более скромными капиталами. Таким образом, важный или, пожалуй, самый многообещавший путь модернизации социальной структуры Венгрии оказался, в значительной мере, заблокированным. Крестьянину, чтобы выбиться в люди, оставался только один путь — войти в привилегированное сословие либо купив за умеренную плату патент на дворянство, либо выслужив его на воинском поприще в гарнизоне или же подразделении гайдуков. Вследствие этого тенденция к излишней многочисленности дворянства при слабой развитости «средних сословий», и прежде наличествовавшая в венгерском обществе, в XVII в. только усилилась, оказав очень глубокое и долговременное воздействие на господствовавшую систему ценностей.

С демографической точки зрения последствия войны оказались необратимыми. Это относилось не только к численности и плотности населения, но и к его этническому составу. Средневековое Венгерское королевство было многонациональной страной, где почти 20 % граждан не являлись венграми. Большинство его этнических меньшинств проживало на окраинах государства, тогда как центральные регионы были почти исключительно венгероязычными. Однако именно центральные регионы оказались основным театром военных действий, и, следовательно, этнический баланс начал меняться в пользу других национальностей: словаков на севере, румын на востоке, сербов на юге. Образовалось пестрое смешение культур. Примесь православных элементов к римско-католическим, а также наличие протестантского субстрата имели куда более определяющее воздействие на общий облик венгерской культуры, чем несколько заимствованных турецких слов, какие-то блюда из турецкой кухни, здания бань и мечетей, оставленных турками. Однако все эти приобретения имели следствием такие противоречия, которые оказались неразрешимыми с наступлением Нового времени. Все предпосылки возникновения проблемы национального самосознания в Венгрии в период становления национальных государств в Центральной и Восточной Европе были заложены в столетие распада страны, которое началось с Пятнадцатилетней войны.

Мирные договоры закрепили политическое разделение Венгрии. С этим надо было считаться и, по трезвом размышлении, признать, что ситуация носит долговременный характер. И следовательно, необходимо было искать положительные стороны даже в этой суровой реальности. Политический опыт, накопленный за годы войны, показал, что у венгерской элиты из различных провинций имелся хоть и труднореализуемый, но все-таки шанс успешно балансировать между двумя великими державами. Габсбурги способны были обеспечить королевской Венгрии необходимую внешнюю поддержку, чтобы сдерживать экспансию Османской империи. В то же время Трансильвания могла, в случае необходимости обратившись за помощью к Порте, помешать Габсбургам проводить в королевской Венгрии политику удушения венгерского дворянства. Такой расклад редко поддерживался осознанно. Мешали различия в политических взглядах, враждебность и взаимная подозрительность обеих сторон, разделенных внутренней границей. В результате венгерские политики часто сбивались с этого очень узкого пути, что имело печальные последствия.

Договоренности 1606 г. поначалу казались непрочными. Император Рудольф все еще мечтал в своем пражском уединении об изгнании турок и наказании зачинщиков восстания Бочкаи. Однако в начале 1608 г., когда уже прошло больше года и гайдуки, не желая сражаться на стороне Рудольфа против венгерского дворянства, стали проявлять недовольство, был созвано государственное собрание. Венский мирный договор на нем был ратифицирован, а религиозные разногласия улажены под председательством эрцгерцога Матвея. Эрцгерцог также нашел у венгерских представителей поддержку своей идее насчет отречения его брата. Рудольф, столкнувшись с единой позицией австрийских, моравских и венгерских сословий, действительно передал Матвею власть над этими землями (сохранив за собой престол Богемии до 1611 г. и титул императора вплоть до своей смерти в 1612 г.). Ценой, которую Матвей заплатил за корону, была реставрация корпоративной системы власти почти в полном объеме, как это было при Ягеллонах сто лет назад. «Предвыборные законы» 1608 г. лишали монарха единоличного права объявлять войну или мир без согласия национальных собраний. Палатин был уполномочен целиком и полностью заменять монарха в его отсутствие. Один из законов увековечил довольно важное завоевание предшествующего века: создание отдельной палаты в парламенте для группы наследственных баронов, появившихся при Фердинанде I (группы, куда входили магнаты с титулами графов и даже герцогов империи, что лишь подчеркивало исключительность их заслуг). На том же заседании парламента короля обязали отвечать за снабжение крепостных гарнизонов, попросив его удалить иностранных наемников и назначать офицерами только венгров. Ему не дозволялось в будущем издавать хартии, гарантирующие самоуправление городам, а законодательство, регулирующее свободную миграцию крестьянства, было отдано на усмотрение администрации комитатов. Однако представительство сословий не было достаточно сильным и не ставило перед собой вполне ясных целей, чтобы на деле иметь возможность ограничивать власть правительственных чиновников.

Ситуация в Трансильвании оставалась в высшей степени нестабильной в течение нескольких лет после подписания мирных договоров. Бочкаи умер в конце 1606 г., а его заместитель и преемник Жигмонд Ракоци был смещен в марте 1608 г. Габором Батори с помощью гайдуков. Привлекательный и эксцентричный гуляка и вольнодумец Габор, по характеру очень похожий на последнего князя из известной династии, за пять лет правления ухитрился растерять почти всех своих сторонников как внутри, так и за пределами Трансильвании. Большинство из его инициатив не были результатом тщательно обдуманных и взвешенных планов. Он начал свое правление, унизив магистраты гордых саксонских городов Надьсебен (Сибиу) и Брашшо (Брашов). В 1611 г. атаковал Валахию, чтобы восстановить трансильванскую гегемонию над румынскими княжествами, чем вызвал приступы гнева как в Порте, так и в Польше. Батори пережил несколько заговоров, часть из которых планировалась в королевской Венгрии, пока, наконец, его бывший советник Габор Бетлен не сменил его при поддержке Османской империи.

Должно было пройти какое-то время, чтобы забылись некоторые подробности восхождения Бетлена на престол, особенно после того, как в 1616 г. ему даже пришлось осаждать своих собственных солдат в крепости Липпа, чтобы передать ее, как он и обещал, туркам за оказанную ими помощь. За год до этой осады он был со скрипом признан Веной, теперь же его сразу объявили там предателем и даже подержали неудачную попытку одного из претендентов убрать его силой. Тем временем, однако, необычайные организационные способности и политический гений Бетлена стали оказывать свое воздействие на Трансильванию. Его личность и достижения часто сопоставляют с образом Матвея Корвина, и он, несомненно, в чем-то был похож на первого короля Венгерского Ренессанса. В случае с Бетленом вполне уместно говорить о «венгерском Макиавелли», поскольку это не будет анахронизмом с собственно исторической точки зрения. Выходец из дворянской семьи среднего достатка, вынужденной покинуть комитат Темеш из-за прихода турок, Бетлен не приобрел мировоззрения магната даже тогда, когда стал советником князя, а затем сам стал князем. Для этого венгерского государственника par excellence[12] добродетель как таковая определялась исключительно способностью человека воспользоваться теми благоприятными обстоятельствами, которые предоставляются ему судьбой, во имя осуществления исторической необходимости. Концепция политической мудрости в том виде, как она разрабатывалась Макиавелли, прекрасно согласовывалась у Бетлена с его кальвинистской верой в предопределение.

Бетлен почти не менял существовавшую систему организаций и институтов. Он удовлетворялся тем, что смог полностью воспользоваться весьма обширными прерогативами княжеской власти в Трансильвании. Он покончил с кровавыми разборками, заменил неуправляемых гайдуков регулярно оплачиваемой армией (в действительности, в значительной мере, набранной из тех же гайдуков и секеев). Опираясь на группу помощников, подбиравшихся очень умело, он был безжалостен при сборе княжеских податей, и в результате годовой доход казны взмыл к концу его правления до беспрецедентного миллиона форинтов. И хотя Трансильвания в течение Пятнадцатилетней войны, возможно, потеряла не менее половины своего населения, экономически она все же пострадала меньше других частей Венгрии, а хозяйственно-финансовая политика Бетлена укрепила ее внутренний рынок и положение Трансильвании в европейской экономической системе. С одной стороны, была сохранена самодостаточность страны. С другой, поскольку соседние румынские княжества были сельскохозяйственными житницами Османской империи, они сами нуждались в продукции трансильванской промышленности, способствуя ее развитию. Кроме того, Трансильвания оставалась важным посредником в товарообмене между Европой и Османской империей.

Опираясь на эти экономические достижения, Бетлен уделял много внимания культурному развитию Трансильвании и особенно княжеского двора в Дьюлафехерваре — единственного из оставшихся в Венгрии институтов монаршей власти. «Здесь нет ничего варварского!» — воскликнул посланник одной из западных стран в 1621 г., не сумев скрыть своего изумления. Княжеский дворец, разрушенный во время войн, был перестроен в величественной манере итальянскими архитекторами и скульпторами. Они обильно украсили его фресками, лепными потолками, фламандскими и итальянскими гобеленами. Различные невероятно экзотические предметы его убранства, балы, театральные постановки, музыкальные концерты, проводившиеся в его стенах, равно как и учтивость придворных манер, соответствовали всем высшим представлениям об изысканности, господствовавшим в те времена. Бетлен поддерживал идею зарубежного образования, но одновременно в 1622 г. объявил о создании в Дьюлафехерваре колледжа на базе кальвинистской школы и принял несколько прославленных немецких профессоров, искавших убежища от ужасов Тридцатилетней войны. При Бетлене Трансильвания стала одним из процветающих центров европейской историографии, которая благодаря таким ученым, как Иштван Самошкези, Гашпар Бойти Вереш, Янош Саларди и др., разорвала последние узы, все еще связывавшие ее с церковным диктатом.

Во время правления Бетлена, принимавшего участие в Тридцатилетней войне, крошечное, периферийное княжество Трансильвания вдруг явным образом обрело международное стратегическое значение. Элита Трансильвании, состоявшая в основном из венгров, проявляла глубокий, встречающий ответное понимание интерес к делам своих соплеменников из королевской Венгрии, которые из-за Габсбургов сами стали важным фактором баланса сил в европейской политике. Габсбурги, со своей стороны, не очень-то желали распрощаться с давними претензиями на господство в Трансильвании. Если к этому добавить то обстоятельство, что даже среди католических монархов были склонные, как Иштван Батори, к идее религиозной свободы, то не удивительно, что Трансильвания в международном плане могла стать идеальным, расположенным прямо в тылу врага, союзником протестантских сил или держав антигабсбургской коалиции. Бетлен ясно видел подоплеку всего этого и, восстановив в государстве законность, порядок и экономическую стабильность, лишь дожидался подходящего случая, чтобы приступить к реализации своей политической мечты — воссоединению Венгрии и, быть может, даже реставрации «империи» времен Матьяша I.

Благоприятная ситуация сложилась в результате восстания богемских сословий против Фердинанда, возведенного на престол в 1617 г. вместо болезненного Матьяша и преступившего при этом клятву. Нарушив законы страны, он организовал яростную кампанию Контрреформации. Восстание началось 23 мая 1618 г. К этому времени Фердинанд II уже стал также и королем Венгрии. Некоторое время спустя именно венгерские протестанты установили связь между богемскими повстанцами и князем Бетленом. Сословия Богемии полностью поддерживали их первоначального кандидата — Фридриха V, лидера немецкого протестантского союза. Однако первым из монархов Европы против Габсбургов выступил Бетлен. Его наступление осенью 1619 г. оказалось настолько сильным, что, взяв Верхнюю Венгрию, он смог объединить свои силы с богемской и моравской армиями и пойти на штурм Вены. И хотя затем Бетлен был вынужден отойти, последовавший мирный договор был в высшей степени для него выгодным. Он сохранил за собой все занятые во время наступления территории. Более того, венгерское государственное собрание 25 августа 1620 г. низложило Габсбургов и объявило Бетлена королем Венгрии. Сам Бетлен считал этот шаг преждевременным. Блистательная Порта могла бы дать согласие на его восхождение на венгерский трон только в том случае, если бы он покинул Трансильванию. Он на это не пойдет: поменять прочную позицию на перспективу бесконечной борьбы с венгерскими сословиями при непредсказуемом ее результате — сделка хуже некуда. Кроме того, к осени 1620 г. богемское восстание превратилось во всеевропейскую войну. Большая часть сколь-либо значительных государств подержала Габсбургов. Отвлекающие маневры Бетлена оказались недостаточными, а высланные им подкрепления не смогли подойти вовремя, чтобы предотвратить сокрушительное поражение, понесенное богемскими повстанцами 8 ноября 1620 г. в битве у Белой горы. Этим сражением завершилась первая фаза войны. Богемские владения Габсбургов утратили всякое подобие политической автономии.

Этот драматический итог вызвал некоторую пани- ку среди венгерского дворянства, поспешившего в Вену со знаками выражения собственной преданности. Бетлен, даже оставшись один на поле боя, сумел выстоять. Он отбил контрнаступление, дав время всем протестантским силам Европы на реорганизацию, а Трансильвании подарил почетный Никольсбургский (Микуловский) мир (31 декабря 1621 г.). Бетлен отказался от королевского титула и регалий, как и от большей части захваченных им земель, но сохранил герцогские владения в Силезии и семь комитатов в Верхней Венгрии. Важно также отметить, что в этом договоре впервые не было упомянуто о габсбургских претензиях на Трансильванию. Неделю спустя Фердинанд дал слово представителям венгерских сословий, что их привилегии, в том числе и те, что значились в Венском мирном договоре, будут сохранены. Государственное собрание избрало в палатины лютеранина.

Хотя основной театр военных действий затем переместился на территорию Германии, Бетлен продолжал в них участвовать по дипломатическим каналам, лишь в двух случаях использовав свои вооруженные силы. В первый раз, в 1623 г., он выступил в ответ на отказ отдать ему в жены дочь Фердинанда. В 1626 г. он принял участие в войне по просьбе англо-датско-голландского союза. В обоих случаях боевые действия не привели к сколь-либо существенным результатам, и мирные договоры, подписанные в Вене и Пожони, попросту подтвердили положения, достигнутые в Никольсбурге. Политика, проводившаяся Бетленом в 1620-е гг., особенно во время второй военной кампании, не пользовалась уже столь безоговорочной поддержкой у венгерского дворянства. Господствовавшие сословия рассматривали эту политику исключительно как проявление личного честолюбия правителя, лишь слегка прикрываемое риторикой о свободе для протестантов. Скорее всего, они боялись, что любая неудача может лишить их привилегий, тогда как Вена прямо им самим не угрожает. И все же достижения Бетлена были значительными. Он оказался единственным среди участников антигабсбургской коалиции, кто мог похвастаться победами над врагом. Двое из лучших полководцев «Священной Римской империи» — Букуа и Дампьер — пали в битве против него в 1621 г., а третий, Валленштейн, был вынужден отступить перед ним в 1623 г. Сохранив единство и целостность Трансильвании, Бетлен укрепил международные позиции венгерского дворянства независимо от того, поддерживало оно его политику или нет.

Безвременная смерть Бетлена в 1629 г. вызвала легкий кризис власти в Трансильвании. По брачному договору, его непопулярная и политически неопытная жена Екатерина Бранденбургская должна была унаследовать престол Трансильвании. Государственное собрание выполнило это условие, но одновременно назначило брата Габора Бетлена — Иштвана, крайне посредственного политика, опекуном княгини. Свары между ними лишь помогали католической части дворянства королевской Венгрии, возглавляемой палатином Миклошем Эстерхази, интриговать против них с целью присоединить Трансильванию к владениям Габсбургов. Государственное собрание Трансильвании воспрепятствовало этому, отстранив вдову и брата Бетлена от власти и избрав своим князем соратника Бетлена, богатого магната из Верхней Венгрии Дьёрдя Ракоци. Он оказался идеальным преемником: то, что Бетлен получил с помощью своей политической прозорливости и изобретательности, Дьёрдь I Ракоци сумел сохранить благодаря своей осторожности и надежности. Он был менее одарен, чем его предшественник, но, к счастью, сам это сознавал. Золотой век Трансильвании, начавшийся при Бетлене, продлился вплоть до конца правления Дьёрдя I, в значительной мере, из-за самообладания и самодисциплины этого князя. Он сохранил все основные параметры внутренней политики Бетлена, особенно в части системы управления и финансов. В религиозной сфере, однако, он существенно сузил рамки терпимости, все более и более ориентируясь на ортодоксальный кальвинизм. Если Бетлен финансировал перевод Библии, осуществлявшийся иезуитом Дьёрдем Кальди, позволял православным румынам иметь собственного епископа и укрывал анабаптистов, то при Дьёрде I унитарии оказались урезанными в гражданских правах, а еще более радикальные секты, например, саббатариане, подвергались судебным преследованиям и приговаривались к тюремному заключению с конфискацией имущества.

Едва Ракоци оказался на престоле, как протестантские правители принялись натравливать его на Габсбургов. Он, однако, с этим не спешил даже после того, как сумел отбиться от претендента Иштвана Бетлена, с помощью турок в 1636 г. попытавшегося захватить престол Трансильвании. В 1644 г. он, наконец, присоединился к войскам шведско-французского союза, и в результате затяжной кампании, которая велась с переменным успехом, его армия заняла Верхнюю Венгрию и вошла в Моравию навстречу силам шведского командующего Леннарта Торстенссона. По мирному договору, завершившему эту кампанию и подписанному в Линце в конце 1645 г., он вернул семь комитатов Верхней Венгрии, которые после смерти Бетлена были возвращены Габсбургам. Свидетельством международного престижа, завоеванного Бетленом для Трансильвании и сохраненного Дьёрдем I Ракоци, является автограф ее князя, который красуется на мирных договорах, подписанных в Вестфалии (Мюнстер и Оснабрюк) и положивших в 1648 г. конец Тридцатилетней войне.

В том же году Ракоци умер, оставив Трансильванию на вершине экономического процветания и в поле зрения обеих политических партий, на которые была разделена элита королевской Венгрии. Одну из них можно охарактеризовать как «прогабсбургскую», хотя ее сторонники не были предателями, подкупленными дарами и должностями. Ход Пятнадцатилетней войны убедил их, вернее, укрепил во мнении, что основная задача — изгнание турок — невыполнима без опоры на Габсбургов. Поэтому любые попытки противодействовать Габсбургам, как, например, восстание Бочкаи, любые силы, не интегрированные в государственность империи (в частности, гайдуки), рассматривались ими как противоречащие интересам нации, отождествлявшимся у них с собственными интересами. После 1608 г., когда Габсбурги почти всегда соглашались уважать корпоративные привилегии, венгерским дворянам особенно не на что было жаловаться, и между ними и Фердинандом II (а после 1637 г. и Фердинандом III) установилось гармоническое взаимодействие, укреплявшееся по мере того, как они всё активнее стали возвращаться в лоно католической церкви. Они призывали к реформам в военной области и в сфере налогообложения, к сдержанности в отношениях с Османской империей до тех пор, пока Габсбурги не вздохнут свободнее, избавившись от натиска протестантских держав на западных своих границах, и вновь, как они надеялись, повернутся лицом к южным границам своих владений. Поэтому они возмущались вылазками, в период Тридцатилетней войны совершаемыми против Габсбургов Трансильванией, которую они считали форпостом Османской империи, непрезентабельным политическим образованием, где князь обладал чрезмерной, сверхцентрализованной властью. Отсюда та настойчивость, с какой палатин Эстерхази действовал против этого княжества. Вторая партия считала, что, прежде всего, необходимо покончить с иноземным владычеством. Поэтому ее сторонники видели в Трансильвании Бетлена, а затем и Ракоци колыбель, в которой может вырасти вновь объединенная Венгрия. И хотя многих могли увлечь надежды, связанные с восстанием в Богемии и с первоначальными военными успехами Бетлена и, казалось, приближавшие день воссоединения национального королевства, все же в течение большей части данного периода партия эта оставалась в меньшинстве.

Hic Rhodus, hic salta[13] — могли бы сказать депутаты венгерского государственного собрания Габсбургам после того, как Вестфальский мирный договор 1648 г. развязал им руки на западных границах. Фердинанд III, однако, не имел ни малейшего намерения прыгать. Он даже медленным шагом не собирался идти на войну с Портой. Тридцатилетняя война действительно истощила империю Габсбургов. Но ничто не могло убедить могущественную группу в основном католических магнатов, до сих пор занимавших бескомпромиссную прогабсбургскую позицию и объединенных вокруг Пала Палфи, что не пришло еще время исполнить ожидания, томившие их почти полвека. В 1649 г. Палфи был избран палатином. Значительную поддержку в этом ему оказал Жигмонд Ракоци, младший сын покойного князя Трансильвании. В качестве мужа Генриетты, дочери павшего короля Богемии, Жигмонд Ракоци оказался в родственных отношениях с несколькими протестантскими правителями Европы, и резиденция его семьи в Шарошпатаке в Верхней Венгрии превратилась в политический центр, соперничавший с самой Веной. Здесь даже размышляли о возможности создания нового антигабсбургского движения. Однако и Палфи, и Ракоци вскоре умерли, и все надежды венгерской аристократии оказались связанными с братом последнего — Дьёрдем II Ракоци, новым князем Трансильвании. Его поддерживал и Миклош Зриньи, бан Хорватии, один из ближайших сподвижников Палфи. Он был не только талантливым политиком и блестящим военачальником, но и первоклассным лирическим поэтом, автором эпической поэмы «Сигетское бедствие» (1651) о защите Сигетвара, где доблестно сражался и в 1566 г. погиб его собственный прадед. Зриньи также написал значительные труды по военной и политической теории «Храбрый командир» (1653), «Размышления о жизни короля Матьяша» (1656), где в манере Макиавелли анализировал процессы создания национальной армии и национальной монархии.

Поначалу казалось, что Дьёрдь II Ракоци оправдывает возлагавшиеся на него надежды — на престолы Молдавии и Валахии помог сесть претендентам, которых поддерживало бунтовавшее население, и таким образом завоевал политический вес в этих двух румынских княжествах. Лишь следующим своим деянием он обнаружил свойственные ему слабости. Отсутствие опыта и политического здравомыслия, торопливость и упрямство в сочетании с чрезмерным личным честолюбием привели к краху его самого и страну. Его отец обдумывал возможность приобретения польского престола для его брата Жигмонда, когда в 1648 г. умер Владислав IV. Однако польский сейм избрал тогда сына умершего короля Яна Казимира.[14] Дьёрдь II вспомнил об этом, когда шведский король Карл X в 1655 г. захватил Польшу, но, столкнувшись с коалицией государств, в которую вошли империя Габсбургов, Россия, Нидерланды и Дания, призвал к себе на помощь князя Трансильвании, предложив ему польскую корону.

Ослепленный этой перспективой, Ракоци вместе со своими румынскими и казачьими союзниками начал военную кампанию в совершенно неподходящее для нее время — в январе 1657 г. Ему и в голову не приходило, что католическая Польша едва ли с нетерпением ждет осуществления его протестантских миссионерских замыслов. От его внимания ускользнули и те серьезные изменения, которые произошли в Османской империи в результате реформ, проведенных начиная с 1656 г. великим визирем Кепрюлю Мехмедом. Он не обратил внимания на приказ Порты воздержаться от этой кампании. Первоначально его продвижение было безостановочным. В июне 1657 г. он даже взял Варшаву. Однако к тому времени наступление датчан заставило шведского короля увести свою армию, а Польша начала контрнаступление, вступив на территорию Трансильвании. Ракоци добился мира за огромный выкуп в 1,2 млн. форинтов и ринулся домой, бросив на поле боя основную массу своих войск, которые по приказу турок были разбиты татарской конницей. Также по требованию Порты государственное собрание Трансильвании низложило Ракоци, чьи злоключения доказали, что ни далекий король Швеции, ни ненадежные восточные соседи не являются достаточной опорой для правителя княжества, если он решается идти на конфликт с обеими империями — Османской и Габсбургской — одновременно.

Золотой век Трансильвании подошел к концу, но осенью 1657 г. сам Ракоци получил последний шанс от группы венгерских магнатов, в частности Зриньи, палатина Ференца Вешшелени, верховного судьи Ференца Надашди и архиепископа эстергомского Дьёрдя Липпаи. Они помешали Габсбургам напасть на Ракоци во время его польской кампании и сейчас предложили военную помощь, чтобы он восстановил свою власть в княжестве и отстоял себя vis-à-vis с турками и венским двором. Взамен Ракоци должен был поддерживать молодого Леопольда I, только что избранного королем Венгрии, на предстоявших выборах императора. Поскольку французская дипломатия, возглавляемая Мазарини, вела интриги за лишение династии Габсбургов короны «Священной Римской империи», Леопольду нужны были веские аргументы в пользу его непревзойденных достоинств. Положение борца против турок представлялось вполне убедительным доводом. Международная обстановка действительно казалась вполне благоприятной для создания новой антитурецкой лиги. В начале 1658 г. Ракоци вновь обретает власть князя Трансильвании. Ему обещано подкрепление в несколько тысяч солдат армии Габсбургов, и он одерживает ряд побед.

Его возвращение во власть оказалось эфемерным. Вскоре после того, как в июле Леопольд стал императором, он уверил Порту, что отнюдь не собирается нарушить мирный договор, вступившись за Ракоци. Не прошло и месяца, как 120-тысячная турецко-татарская армия напала на Трансильванию, методично опустошая все на своем пути. По масштабам разрушений этот удар намного превзошел последствия Пятнадцатилетней войны, и на территории Венгрии появился пятый турецкий вилайет с центром в Надьвараде, вырезанный из Трансильвании. Ракоци сражался еще в течение двух лет, пока не скончался от ран, полученных в битве под Сасфенешем. К этому времени он по приказу Кепрюлю уже был смещен из князей Акошем Барчаи, в свою очередь, также изгнанным в 1661 г. Яношем Кеменем, некогда служившим офицером у Ракоци. Кеменя поддерживало присутствие в княжестве габсбургских войск под командованием генерала Раймунда Монтекукколи, прибывшего, наконец, за год до этого в Трансильванию. Однако Монтекукколи вскоре вернулся домой, как только Порта ясно дала понять, что не собирается включать всю Трансильванию в состав Османской империи, и выдвинула в князья свою новую марионетку — дворянина Михая Апафи, который был весьма образованным, но совершенно не разбиравшимся в политике человеком. Кемень в июне 1662 г. погиб в битве, и Апафи остался в полном одиночестве на политической сцене Трансильвании, которой после стольких лет хаоса и беспорядка никогда уже не суждено было снова стать «сказочной страной» Бетлена.

В свете той роли, какую играла Трансильвания в течение нескольких последних десятилетий, а также тех ожиданий, которые связывались с ней на будущее, ее крах и особенно соучастие в этом крахе, как тогда принято было считать, самого императора, вызвали в Венгрии на первых порах глубокое недоумение и разочарование. Католики отреагировали на это первыми. Предчувствуя и используя желание Рима вновь вернуться к идее создания антитурецкой лиги, национальный венгерский синод 1658 г. призвал к восстановлению религиозного единообразия в стране как главному предварительному условию укрепления национальной обороны. Начавшаяся таким образом яростная контрреформаторская кампания оказалась «национальной» еще и в том смысле, что местные магнаты, участвуя в разделе имущества церквей, школ, типографий, а также личной собственности тех, кто бежал, делали это с оглядкой на возможность нежелательного появления иностранных иезуитов. Такое наступление католичества предопределило атмосферу, господствовавшую на съездах государственного собрания в 1659 и 1662 гг. Во время первого из них, в ситуации всеобщего разногласия только Зриньи благодаря своему авторитету смог привлечь внимание депутатов к важной теме военной реформы. В 1662 г. даже это не остановило разочарованных делегатов-протестантов. Не сумев привлечь большинство к обсуждению своих несчастий, они покинули съезд. Тем не менее, указы, принятые этим собранием, обнаружили растущее в стране понимание взглядов Зриньи относительно необходимости по-новому подойти к проблеме защиты страны.

Хотя в 1649 г. мир между Габсбургами и Портой был возобновлен еще на 22 года, обычные пограничные набеги и вылазки никогда не прекращались. Молодой Зриньи принимал в них весьма деятельное участие. Одновременно венгерский «феникс века» (к нему самому пристало определение, которое он дал королю Матьяшу) много сил тратил на разработку теории и пропаганду национального возрождения: он клеймил широко распространенные, по его мнению, в венгерском обществе, и особенно среди дворянства, леность и праздность, недоброжелательность, эгоизм и равнодушие к общественным делам. Он призывал сограждан обрести утраченный ими воинственный дух предков и создать постоянную армию на базе дворянства, гайдуков, свободных солдат из пограничных районов и даже из крестьян — армию, расходы на которую должны оплачиваться из налогов, поступавших в казну. Многие пункты этой программы были приняты государственным собранием в 1662 г. Для популяризации этих идей Зриньи сел за свой самый знаменитый памфлет «Целебное средство против турецкого дурмана» (1663), когда новый великий визирь Кепрюлю Ахмед отдал приказ начать новую военную кампанию против Венгрии.

Вооруженные силы Габсбургов под командованием Монтекукколи, который в начале 1662 г. с легкостью оккупировал Венгрию во главе 30-тысячной армии, приобретшей дурную славу по причине своей жестокости, не сумели подготовиться к отражению нависшей угрозы, и турецкие завоевания осенью 1663 г. завершились образованием шестого вилайета на территории Венгрии, к северу от Дуная. Пока император медлил, палатин Вешшелени сам обратился с просьбой к руководству Рейнского союза имперских держав и получил их поддержку. Под нажимом венгерского государственного собрания командующим венгерскими войсками был назначен Зриньи. В этой должности в союзе с войсками империи под командованием Юлиуса Вольфганга Гогенлоэ Зриньи провел очень красивую зимнюю кампанию 1664 г., глубоко проникая на территории Южного Задунавья, давно захваченного турками. Он освободил целый ряд крепостей и сжег мост в Эсеке через реку Драва, нарушив снабжение османской армии под аплодисменты всей Европы. Франция и Апафи выразили ему горячую поддержку и готовность помочь. Затем Зриньи приступил к штурму огромной крепости Канижа, однако Кепрюлю на сей раз объявил раннюю мобилизацию, и осаду пришлось снять. Армия Монтекукколи, получившая приказ вмешаться в ход боевых действий только в случае прямой угрозы Вене, безучастно наблюдала, как турки захватили и разрушили только что возведенную крепость Зриньи («новый замок Зриньи»). Турецкое наступление было окончательно остановлено 1 августа 1664 г., когда объединенные войска христианских государств одержали крупную победу в битве при Сент-Готарде.

И в Венгрии, и за ее пределами было распространено мнение, что сложившееся стратегическое превосходство необходимо использовать для развертывания долгожданной освободительной войны с турками. К великому изумлению общественности, Леопольд I предпочел использовать этот шанс для заключения Вашварского мирного договора. Таким образом, император мог сконцентрировать свои силы на войне против Франции, а Кепрюлю начал войну с Венецианской республикой за обладание островом Крит. Порта сохраняла территории, захваченные ею в прошлом году, а обе договаривающиеся стороны дали обязательство не оказывать поддержки венграм и сообщать друг другу о любых враждебных действиях венгерской стороны. Зриньи, несмотря на свое глубочайшее разочарование и гнев, понял, что ярость, вызванная содержанием венгерского мирного договора, способна перерасти в антигабсбургское восстание лишь с помощью турок. Но такой вариант развития событий запрещался этим же договором. Поэтому Зриньи предпочел продолжить развивать венгерское политическое движение, направленное на медленное, но систематическое восстановление сил и обретение независимости, процесс, который, начавшись с Вестфальского мира, пережил и крах Ракоци, и военное правление Монтекукколи, и турецкую кампанию Кепрюлю. Мысленным взором он видел модернизированное венгерское общество, состоящее из дворянства, исправно платящего налоги, и крестьянства, защищенного государством. Новая Венгрия должна иметь постоянную армию и быть в союзническом договоре с Хорватией и Трансильванией, чтобы совместными усилиями полностью в течение двух десятилетий освободиться от османского ига. Не считая Бетлена, самый проницательный, самый энергичный венгерский политический деятель своего столетия, Зриньи в запасе имел значительно меньше времени, чем того требовали его далекоидущие планы: через три месяца после подписания мирного договора в Вашваре он погиб на охоте.

Его соратники, возглавляемые палатином Вешшелени, — архиепископ Липпаи, верховный судья Надашди, брат Зриньи и его преемник в качестве бана Хорватии Петер и Ференц Ракоци (сын Дьёрдя II и зять Петера Зриньи), не желая принимать сложившуюся ситуацию и ощущая собственное бессилие, неспособность что-либо изменить, придали движению конспиративный характер. Они сначала безуспешно попытались найти поддержку у Людовика XIV и Венеции, а затем обратились к Порте, предложив признать верховное владычество Османской империи в случае, если она гарантирует им функционирование венгерской конституции и право свободных выборов, а также не потребует участия венгерских войск в военных кампаниях султана. Это предложение было довольно рискованным: оно могло поставить страну в столь же безнадежное положение, в какое поставил ее много критиковавшийся Вашварский договор, не гарантируя ей даже безопасности перед лицом быстро милитаризировавшейся империи Габсбургов. Ибо заговорщики должны были понимать, что Сент-Готард не был простой случайностью, это был симптом и результат ослабления Османской империи. Местные власти в турецкой провинции уже оказались беспомощными перед набегами венгерских воинов пограничных крепостей. Административная власть на оккупированных землях, в значительной мере, вновь оказалась у «комитатов беженцев» или даже «крестьянских комитатов», спонтанно создававшихся местным населением с целью самообороны и самоуправления. Тенденция развивалась в направлении создания турецко-венгерского кондоминиума, вполне пригодного для существования в условиях чисто формальной зависимости, но все же не снимающего вопрос о целесообразности расчета на державу, не способную защитить страну от Габсбургов.

Весьма прохладный прием в Порте избавил заговорщиков от столь мучительного выбора. Они решили начать свое собственное восстание. То, что самые способные из остававшихся лидеров — Липпаи и Вешшелени — умерли в 1666 и 1667 гг. соответственно, не могло содействовать успеху заговора, и первая попытка поднять восстание в 1668 г. оказалась неудачной: детали плана были сообщены в Вену кем-то из самих заговорщиков. Весной 1670 г. Ракоци возглавил мятеж в Верхней Венгрии, но он не обрел общенационального размаха. На помощь не пришли ни турки, ни западноевропейские союзники (как раз из-за попытки договориться с Портой), и заговорщики сами опять поспешили сдаться на милость венского двора. На сей раз им было в ней отказано: в апреле 1671 г. Петер Зриньи, его шурин Ференц Франгепан и Надашди были казнены. Ракоци избежал этой участи, выплатив огромный выкуп (он был самым богатым магнатом страны) и обнаружив чрезвычайное усердие в отречении от соратников и разоблачении «дурных советников». Еще около двухсот человек проходили в следствии по делу об участии в заговоре.

Наказание виновных не шло ни в какое сравнение с теми репрессиями, которые пятьдесят лет назад были уготованы мятежникам Богемии (в Праге было обезглавлено 27 человек и более 600 приговорено к конфискации имущества после битвы под Белой горой). Несопоставимые размеры восстания и отсутствие какой-либо международной реакции на него не оправдали бы слишком свирепого возмездия, да и военно-политическое положение страны (существование Трансильвании, присутствие турок и усиление корпоративных институтов в предшествовавшие десятилетия) делали попытки полностью лишить государственное собрание самостоятельности практически неосуществимыми. Тем не менее, как и Фердинанд в случае с богемцами, Леопольд заявил, что венгры, не отличающиеся верностью, сами лишили себя прав на самоуправление, что они заслужили приостановки действия их конституции и должны управляться центральным аппаратом по законам и указам империи. Для управления был создан специальный орган — губерниум, состоявший из семи чиновников. Страну заполонили многочисленные немецкие наемники, оплачиваемые за счет немыслимых налогов. Когда эти налоги полностью собрать не удавалось, наемники компенсировали недостачу элементарным грабежом населения, а двор (при горячей поддержке католических венгерских первосвященников) — организацией жестоких преследований протестантов. В 1674 г. около 700 их священнослужителей вызывались на заседания дисциплинарного суда. Среди прочих претензий звучали и обвинения в пособничестве туркам, и 42 самых «упрямых» из опальных священников (т. е. не пожелавших перейти в католицизм или, по меньшей мере, оставивших свои приходы[15]) были проданы на галеры в Неаполь (где два года спустя они были освобождены голландским флотом).

Впрочем, сопротивление населения очень затрудняло процесс конфискации церквей и школ, а без этого было невозможно объявить вне закона все протестантские деноминации. Нельзя было отменить и все основные сословно-корпоративные функции. Не избирался лишь палатин. И что еще важнее: расформировав две трети гарнизонов венгерских крепостей, которые были конфискованы для нужд немецких войск, венский двор, по сути, создал вполне боеспособную силу, которая поддерживала в стране дух недовольства и мятежа. Удаляясь в горы Трансильвании или же в пограничные районы, где они находили поддержку со стороны турок, мятежники первоначально называли себя «скитальцами» (bujdosó — букв, «скрывающиеся»), а затем куруцами-крестоносцами (предположительно, по аналогии с крестьянами-крестоносцами Дожи, хотя происхождение слова kuruc не вполне ясно) и долгое время, начиная с осени 1672 г., были головной болью для габсбургской администрации.

Движение куруцев, испытывавшее серьезные внутренние противоречия, так и не добилось сколь-либо серьезных успехов, пока не получило поддержки от Варшавского договора между Францией, Польшей и Трансильванией (1677). Людовик XIV, встретив отпор на западном фронте со стороны войск императора, предложил весьма заманчивую сумму ежегодной выплаты Апафи, если тот будет помогать скитальцам. Апафи согласился и, полагаясь на группу умных советников, сумел на удивление ловко сохранить равновесие, балансируя, как канатоходец, на противоречиях между Портой и Веной. Кроме того, он привел в порядок финансы княжества и укрепил собственную позицию (действительно, последний князь Трансильвании правил дольше любого из своих предшественников). Однако более всех от Варшавского договора выиграл новый и чрезвычайно талантливый глава куруцев Имре Тёкели — очень молодой и честолюбивый отпрыск богатого семейства, которое относительно недавно обрело статус магнатов. Он навел некоторый порядок в военной организации и в образе жизни довольно неуправляемой массы беженцев — бывших воинов, с готовностью делясь с ними частью своего личного дохода и будучи готовым самому разделить их судьбу. Летом 1678 г. движение Тёкели переросло в боевые действия. В этом году, а также в 1680-м кавалерия куруцев совершала дальние набеги, пройдя всю Моравию и взяв несколько крепостей в Верхней Венгрии. И хотя у куруцев не было хорошо вооруженной пехоты, способной надолго удерживать захваченную территорию, Тёкели приобрел международную известность и все возраставшее число сторонников — «новых куруцев» — среди известных фамилий королевской Венгрии. И Вена, и Порта поняли, что Тёкели стал главной силой Венгрии и что именно с ним необходимо было считаться, а не с Апафи, который с возраставшей ревностью наблюдал за независимыми инициативами своего союзника.

Вена усвоила урок, осознав, что подавить венгерский «бунт» невозможно, и пересмотрела свою политику абсолютистского диктата, проводившуюся ею в течение последнего десятилетия. Губерниум и новая налоговая система были упразднены, признано было право протестантов на собственное богослужение, и на заседании государственного собрания в 1681 г. вновь был избран палатин. Таким образом, было восстановлено разделение власти между сословиями и короной. Куруцы, приглашенные на заседание государственного собрания, участвовать в нем отказались. Для Тёкели более важными представлялись взаимоотношения с турками. Интерес, который Порта проявляла к его персоне, объяснялся тем, что, закончив войну с Россией, Османская империя готовилась к решающей битве с Веной. Несмотря на приказы из Стамбула, Апафи не спешил начинать боевые действия против Габсбургов ни в 1681, ни в 1682 г. Тёкели, напротив, не переставая сражаться с ними, не только женился на вдове Ференца Ракоци Илоне Зриньи, расширив базу своей личной власти благодаря огромным поместьям Ракоци, но и принял от Порты титул князя Верхней Венгрии — четвертой части некогда единого Венгерского королевства — после захвата им осенью 1682 г. Кашши.

Пользуясь свойственными ему энергией и великолепными организаторскими способностями, Тёкели принялся создавать каркас политического сообщества, которое, по его убеждению, сможет заменить одряхлевшее трансильванское и станет хранителем венгерской государственности до полного восстановления суверенной власти. Однако посредственный Апафи оказался более реалистичным политиком, чем блестящий Тёкели. В чем они решительно расходились, так это в оценке баланса сил между империей Габсбургов и Османской империей. И это различие оказалось определяющим. Апафи, тактично отказавшийся принять власть над Венгрией, объединенной с Трансильванией под турецким покровительством, был прав, по крайней мере, в данном конкретном отношении, тогда как Тёкели и все бесчисленные его современники, которые считали, что турки, начавшие военную кампанию 1683 г. не без влияния его личных успехов, разобьют армию Габсбургов, ошибались. Третья турецкая осада Вены оказалась бесславной и стала поворотным пунктом в войне, которая закончилась изгнанием турок из Венгрии, а заодно стерла с лица земли сначала эфемерное государство Тёкели, а затем, несколько лет спустя, и Трансильванское княжество.

Hungaria eliberata? Изгнание турок и война за независимость под руководством Ракоци

К 12 сентября 1683 г. 150-тысячная армия великого визиря Кары Мустафы уже в течение почти двух месяцев осаждала столицу Габсбургов. Однако недавно модернизированные укрепления и отчаянно сражавшиеся защитники выдержали всю бомбардировку и все штурмы. А в этот день политика альянсов, которую Леопольд активизировал в течение последних месяцев, дала наконец свои плоды. Римский папа собственным влиянием удерживал французов от ударов в спину Австрии, а силы империи во главе с Карлом Лотарингским, объединенные с войсками Яна III Собеского, короля польского, равно как и герцогов Баварии и Саксонии, подошли на выручку защитников столицы и нанесли осаждающим сокрушительное поражение. Великий визирь, отступая, отверг предложение о немедленном мире. В результате силы христианских государей, преследуя его арьергард, выиграли еще несколько сражений и взяли Эстергом, расположенный недалеко от Буды. Тогда стало ясно, что столь долгожданный разгром турок, о котором прежде можно было разве что мечтать, стал вполне реальной целью. Императору пришлось приступить к изгнанию турок из Венгрии.

Это решение соответствовало атмосфере всеобщего ожидания, воцарившейся в Европе, на что римский папа отреагировал созданием в марте 1684 г. «Священной лиги» из империи Габсбургов, Польши и Венеции. Леопольд должен был начать наступление против турок в Венгрии, Собеский — на Украине, а дож Маркантонио Джустиниани — в Средиземноморье. Главным военным событием 1684 г. стала безуспешная попытка взять Буду. Усвоив урок, Карл Лотарингский в следующем году основные удары нацеливал на турецкие фланги, включая верхневенгерское княжество Тёкели. К концу 1685 г. большая часть куруцких крепостей перешла в руки Габсбургов (за единственным исключением замка Мункач, который продержался под командованием доблестной жены Тёкели Илоны Зриньи вплоть до начала 1688 г.). Сам Тёкели, который предусмотрительно не участвовал в осаде Вены и воспользовался беспорядками военного времени для расширения собственных владений, в Порте теперь представлялся источником всех бед и несчастий. В октябре 1685 г. он был арестован пашой Надьварада. И хотя вскоре он был отпущен, ему со временем пришлось покинуть Венгрию вместе с турецкими войсками. Его особые дарования, которые заставили Порту сделать ставку на него, а не на Апафи, ускорили также его падение, когда карта Османской империи оказалась битой. Его кругозор в отношении европейской политики оказался недостаточным, чтобы почувствовать всю тщетность попытки освободить Венгрию от габсбургского владычества. Но по иронии судьбы именно его трагическая ошибка, совершенная в 1683 г., когда он в борьбе с Австрией решил опереться на поддержку Османской империи, ускорила реализацию второго этапа его замысла — освобождение страны от турецкого ига.

Падение Тёкели также, в значительной мере, сделало возможным реальное участие венгров в военных действиях христианских союзников. В начале войны большая часть боеспособных венгерских войск находилась на турецкой стороне. Это была именно та ситуация, вероятность которой некогда пугала Зриньи, призывавшего к созданию национальной армии с целью избежать вполне предсказуемых последствий освобождения страны от турецкого ига исключительно силой иноземного оружия. В освобождении Буды в 1686 г. приняли участие около 15 тыс. венгерских воинов и не менее 30 тыс. в последующих боевых действиях. Большинство из них в прошлом были солдатами Тёкели. В составе войск союзных держав, которые были оснащены по самому последнему слову техники эпохи европейской военной революции, венгры в основном играли роль вспомогательных родов войск: численность регулярных венгерских полков — гайдуков и гусар — не превышала одной десятой от общей численности армии империи.

Финансово-материальные пожертвования страны в дело своего освобождения в пропорциональном отношении были значительно более весомыми, особенно если учесть скудность ее ресурсов и возможностей после 150 мучительных лет жизни под турецким игом. Во время войны ежегодно от 50 до 70 % расходов на военные нужды собирались в Венгрии, не считая того, что она снабжала местные гарнизоны, что ее магнаты делали личные пожертвования и что граждане обеспечивали союзные войска рабочей силой, необходимой для транспортировки военных грузов и боеприпасов, для строительства бастионов и выполнения различных земляных работ, подвергаясь при этом дополнительному налогообложению на нужды армии, потребности которой постоянно превышали суммы всех поборов. В XVII в. бесчинства и зверства нищих солдат и жадных офицеров были обычным явлением. Положение Венгрии в данном отношении было особенно тяжелым, поскольку здесь все меры, обычно применяемые властями для защиты населения и его имущества, оказались совершенно неэффективными. Один только оппидум Дебрецен, в котором на зиму 1686 г. были расквартированы войска генерала Антонио Караффы, выплатил в качестве выкупа почти миллион форинтов, т. е. сумму, превышавшую совокупный взнос на войну с турками трех самых богатых регионов Германской империи. Год спустя Караффа взял город Эперьеш, где организовал военно-полевой суд и по вымышленному обвинению в пособничестве Тёкели приговорил 24 дворян и горожан (все они были состоятельными протестантами) к смерти и конфискации имущества. По всей Европе поползли слухи об ограблении Венгрии (одновременно, как это ни парадоксально, габсбургская пропаганда также оказывала влияние на умы, изображая Леопольда наследником венгерской государственности и «форпостом христианства», а княжество Тёкели — территорией, захваченной «врагами христианства»). В Венгрии распространилось мнение, что немцы за несколько лет войны содрали с них больше, чем турки за полтора века. Несомненно, это было очень сильное преувеличение. Тем не менее, оно показательно и существенно помогает объяснить тот горький привкус антигабсбургских настроений, который появился в стране к концу войны за освобождение.

Во второй половине 1686 г. война была в полном разгаре, когда объединение армий под командованием Карла Лотарингского в течение двух с половиной месяцев вело осаду Буды. На сей раз штурм увенчался победой. 2 сентября 1686 г. столица Венгрии, представлявшая тогда собой сплошное пепелище, и несколько сотен ее несчастных жителей, отданных решением высокого командования измученным солдатам на трехдневное разграбление и поругание, были освобождены от турок, владевших городом 145 лет. Это событие отмечала вся Европа: от Рима до Амстердама и от Венеции до Мадрида победу праздновали салютом, народными гуляньями и благодарственными процессиями. Это было величайшее европейское достижение века, в которое свою лепту внесли и дипломатия папской курии, и международная банковская система, и польско-немецкий боевой гений, и франко-итальянские военные технологии, и промышленность Венеции, Штирии и Силезии, и солдаты множества разных национальностей, и Венгрия с ее бесчисленными человеческими и материальными потерями.

Наступление продолжалось, и до конца года были взяты также Печ и Сегед, а все завоевания 1686 г. оказались упроченными в результате наглядного триумфа войск «Священной лиги» в битве под Надьхаршанем в августе 1687 г. Эта победа открыла путь к захвату Белграда, честь освободить который в сентябре 1688 г. выпала баварскому курфюрсту Максимилиану Эммануэлю. Весь следующий год войска империи, теперь уже под командованием баденского маркграфа Людовика, вели успешные боевые действия в низовьях Дуная. Многие крепости, все еще удерживаемые турками, в результате столь активного наступления оказавшись отрезанными от основных сил, сдавались или пустели почти без боя (как Эгер в 1687, Секешфехервар в 1688, Сигетвар в 1689 или Канижа в 1690 г.).

В ходе войны Трансильвания также перешла под контроль Габсбургов. В 1684 г. осторожный Апафи воздержался от приглашения вступить в «Священную лигу». Осенью 1687 г. ему ничего не оставалось делать, кроме как принять покровительство императора, несмотря на все усилия сохранить независимость Трансильвании. «Покровительство» предполагало выплату Вене ежегодной дани, по размеру превосходившей суммы, что взимались Портой, тогда как княжество фактически оказалось оккупированным войсками Карла Лотарингского. Ситуация подошла к своему логическому завершению в 1690 г., когда после смерти Апафи Вена отказалась признать его сына законным наследником престола. В ход событий в последний раз попытался вмешаться Тёкели. Султан объявил его князем Трансильвании, и местное государственное собрание утвердило это назначение. Тёкели даже выиграл одно крупное сражение у габсбургских войск, но после оказался в стратегически проигрышной ситуации и был вынужден навсегда покинуть венгерскую землю. Он умер в 1705 г. в Никомедии как изгнанник. 16 октября 1690 г. император издал т. н. «Диплом Леопольда», который определил конституционный статус Трансильвании вплоть до 1848 г.: отныне ею должно было управлять (сначала с помощью нового губерниума, а затем — трансильванской канцелярии) как самостоятельной провинцией Венгерского королевства, но на основании ее собственного законодательства.

После четырех лет беспрерывного наступления союзники-христиане были вынуждены временно остановиться по целому ряду причин. В конце 1688 г. Людовик XIV денонсировал мирный договор, который был подписан четыре года назад. Лучшие боевые части и генералы Габсбургов были переброшены на западный фронт империи. Тем временем новый великий визирь Кепрюлю Мустафа предпринял отчаянные попытки перейти в контрнаступление. В 1690 г. ему удалось не только взять крепости в северной части Балкан, потерянные в предыдущем году, но также и Белград. Англия, присоединившись к антифранцузской Аугсбургской лиге, существенно сняла давление с западного фронта. Это привело к крупной победе в сентябре 1691 г. под Саланкеменом. Однако, в целом, армия Габсбургов придерживалась здесь оборонительной тактики вплоть до конца войны с Францией в 1697 г. 11 сентября того же года по войскам Османской империи, измученным пятнадцатью годами войны, был нанесен решающий удар. В битве у Зенты, во многих отношениях антиподе битвы при Мохаче, армия, направленная султаном для восстановления контроля над Трансильванией или Верхней Венгрией, была почти полностью уничтожена. Победителем стал не кто иной, как габсбургский военачальник принц Евгений Савойский, чья блестящая карьера началась с того, что он, оставив двор Людовика XIV, присоединился к войскам, сражавшимся с турками во время осады Вены (1683). Он воевал против турок вплоть до 1688 г., а затем — в Северной Италии — против французов, чтобы вернуться на южный фронт империи уже верховным командующим. В знак признания его заслуг он был награжден огромным имением в Рацкеве (южнее Пешта), где построил в барочном стиле один из самых роскошных дворцов Венгрии. 26 января 1699 г. между государями держав, входивших в «Священную лигу», и Портой в местечке Карловцы был подписан мирный договор. Почти все досталось Габсбургам: практически вся Венгрия, за исключением части территорий Темеша и Срема.

После того как театр военных действий передвинулся в южные пограничные районы, ситуация внутри страны стала нормализоваться. Правительство Леопольда также разработало целый ряд мероприятий по реализации своих планов. На заседании государственного собрания в 1687 г., когда делегатам еще памятны были виселицы, установленные Караффой в Эперьеше, венгерское дворянство и сословия вели себя еще вполне покладисто. Они охотно согласились с требованиями императора изменить конституцию страны, выразили ему глубокую признательность за то, что он вмешался на их стороне в войну с турками и передали Габсбургам право наследования венгерского престола, отрекшись от собственного права восставать против власти — права, дарованного им Золотой буллой 1222 г.

Покорность венгерского государственного собрания можно было принять за жест доброй воли и основу для совместного управления новыми владениями Габсбургов как представителями венского двора, так и местных элит, сохранивших значительную часть своих прав на земли, бывшие под турками. Но Леопольд, во многом лично повинный в ухудшении отношений между Габсбургами и Венгрией, так не считал. Из всех многочисленных предложений он выбрал только те, которые имели целью переломить хребет венгерскому парламентаризму, и не шел ни на какие реформы. Вена от своих новых владений ждала в основном денег, чтобы покрыть дефицит бюджета, взмывший до 30 млн. форинтов в результате долгов, наделанных за время войны. Вся полнота власти над новыми территориями была отдана Имперской палате, которая и создала особую «Комиссию по новым приобретениям» (Neoacquistica Commissio). Эта комиссия потребовала, чтобы все землевладельцы, имевшие собственность в освобожденных районах, предоставили документальные свидетельства законности своих прав. Тем, кто смог это сделать, было предложено заплатить репарацию за ущерб, принесенный Австрии войной. Таким образом, многие поместья были проданы с аукционов иностранным генералам, аристократам и армейским снабженцам. Все венгерские полки были расформированы, как и гарнизоны внутренних крепостей, подлежавших разрушению. Защита новой южной линии обороны была доверена примерно 200 тыс. сербам, бежавшим во главе с патриархом Арсением Черноевичем на север в 1689 г. во время последнего возвращения турок. Люди, в целом, чувствовали, что все мероприятия Леопольда по заселению обезлюдевшей Среднедунайской равнины и Задунавья были направлены именно против венгров, которых он считал чересчур беспокойным, мятежным народом. Немцы-католики (в Венгрии их стали называть «швабами») были расселены в Задунавье, тевтонский орден в качестве залога получил обширные земли между Дунаем и Тисой, а православным сербам Черноевича были дарованы существенные гражданские права и церковная автономия. Венграм-протестантам в этом было решительно отказано. Наступила «власть (католических) попов», как пелось в венгерских народных песнях.

Первая волна недовольства выплеснулась уже весной 1697 г., когда бывшие офицеры Тёкели после подготовки, занявшей у них чуть более года, собрали достаточно сил, чтобы начать восстание среди крестьян Токайского винодельческого региона, который, пережив турецкое иго и до последнего времени сохранив какие-то остатки былого экономического процветания, теперь оказался нищим из-за тяжелейших налогов. Восстание было подавлено, так как его организаторы не смогли заручиться поддержкой обеспеченных, людей, особенно молодого Ференца Ракоци, которого приглашали возглавить движение. Внук князя Трансильвании Дьёрдя II и пасынок Тёкели был разлучен со своей матерью Илоной Зриньи после падения замка Мункач. Он получил воспитание; и образование, достойные княжеского отпрыска и придворного аристократа, в школе иезуитов в Южной Богемии, а затем в Пражском университете. Сам будучи герцогом «Священной Римской империи», он женился на немецкой герцогине и чувствовал себя довольно неуютно на родине, когда вернулся в 1694 г. в свои обширные владения в Верхней Венгрии. Отвергнув предложение куруцев, он тотчас же поспешил в Вену, чтобы снять с себя подозрения, и даже хотел обменять свои домены на собственность в Германии. В этом ему было отказано, и он вернулся с целью восстановить и модернизировать свое хозяйство.

Регулярное общение с соседями — в основном с магнатами-протестантами, которые, не войдя в узкий круг венгерских аристократов, допущенных к государственным должностям, с особой остротой чувствовали на себе экономическое, правовое и религиозное давление габсбургского двора, — за два года совершенно изменило его взгляды. Особое влияние оказал на него Миклош Берченьи, пробудивший в нем чувства княжеского долга и ответственности перед своей страной. Когда в 1700 г. Людовик XIV заявил права династии Бурбонов на испанский престол, незанятый после смерти последнего испанского правителя из Габсбургов Карла II, не имевшего наследника, и Европа оказалась на пороге новой войны, международная ситуация стала благоприятствовать поиску союзников против Габсбургов. Через несколько недель после кончины короля Испании Ракоци рискнул отправить со своим курьером Людовику XIV письмо, написанное венгерскими заговорщиками. В апреле 1701 г. Ракоци был арестован вместе со многими из своих сподвижников по заговору и доставлен в венскую тюрьму Нойштадт. Берченьи удалось скрыться в Польшу. Именно в Варшаве они встретились вновь через несколько месяцев, когда Ракоци при довольно романтических обстоятельствах удалось бежать из заключения. Король Франции, однако, несмотря на то, что весной 1701 г. началась война за Испанское наследство, не пожелал связывать себя никакими обязательствами. Польша воевала на севере против шведского короля Карла XII, а связи, установленные Ракоци с изгнанником Тёкели, также не дали сколь-либо ощутимых результатов. Положение, таким образом, казалось безнадежным.

Тем не менее, в самой Венгрии ситуация накалялась. Бремя налогов и податей, теперь, с образованием монополий и введением дополнительных поборов, даже усилившееся, породило контрабандный черный рынок, функционирование которого помогло связать все отдаленные районы страны и создало определенную согласованность в разрозненных действиях скрывавшихся куруцев. Кроме того, первоначальные успехи Франции на западном фронте значительно уменьшили габсбургское военное присутствие в Венгрии. В 1703 г. французы вошли в Тироль, и стало даже казаться, что, если все куруцы объединятся, то вместе с войсками Франции они могли бы пойти на штурм Вены. С конца 1702 г. главный координатор антигабсбургского движения Тамаш Эсе — крестьянин, ставший предпринимателем par excellence и торговавший солью, — вновь принялся искать подходящего вождя. Теперь, когда арест и фантастический побег добавили некоторую харизматичность облику князя по рождению и воспитанию, кандидатура Ракоци представлялась идеальной. Эсе посетил его в маленьком замке Брежаны на юго-востоке Польши. Ракоци дал согласие и 6 мая 1703 г. написал воззвание с требованием освобождения Венгрии от «незаконного и невыносимого гнета». Через месяц он прибыл в Венгрию под флагами с латинской надписью Cum Deo pro Patria et Libertate (С Богом за отечество и свободу).

Его поначалу маленький лагерь стал быстро наполняться простым людом, особенно после того, как 28 августа 1703 г. он обещал поместным крестьянам, которые присоединятся к его армии, освобождение от налогов, податей и повинностей. Это означало вмешательство в отношения между помещиками и крестьянами и призыв к обеим сторонам руководствоваться государственными интересами. Дворянство, которое на первых порах избрало выжидательную позицию, убедилось, что Ракоци, издавая свои воззвания, намерен поддерживать дисциплину в армии, законность и порядок в стране, и потому вслед за своими крестьянами примкнуло к его движению. Таким образом, войско Ракоци стало обладать не только значительной численностью, но и собственной иерархией и авторитетностью. Временное совпадение различных социальных интересов привело к тому, что опустошенная страна оказалась способной и, главное, захотела содержать национальную армию численностью в 70 тыс. человек в течение нескольких лет (на субсидии от Людовика XIV можно было содержать только малую толику этого войска). Военные успехи куруцев осенью 1703 г., когда войска Габсбургов были выбиты из самых богатых северо-западных районов страны, усилили позиции Ракоци, и хотя военная кампания генерала Шандора Карольи в 1704 г. в Задунавьи быстро закончилась ничем, Ракоци был избран князем Трансильвании, а затем, в сентябре 1705 г., на государственном собрании в Сечени получил титул «князя-предводителя» Венгрии.

Ракоци, обнаружив замечательные организаторские способности, управлял государством куруцев с помощью сената, состоявшего из прелатов, аристократов и дворян. Важные дипломатические задачи выполнялись канцелярией, во главе которой стоял Пал Радаи, а финансово-экономический совет отвечал за сбор налогов. Эта задача была основной и, в конечном счете, невыполнимой в стране, истощенной поборами последних десятилетий. По иронии судьбы налоги, введенные при Ракоци, были выше тех, что породили его движение. В то же время его система налогов оказалась новаторской для Центральной Европы, поскольку ставила целью охватить все слои населения и все виды деятельности и ресурсы в стране, облагая даже благородные сословия. Поэтому не удивительно, что налоги собирались с трудом и князь был вынужден экспериментировать даже с непопулярной и притом неэффективной денежной политикой. С возрастанием финансово-экономических трудностей дух солидарности, царивший в рядах его сподвижников, стал ослабевать. Командный состав, изначально вставший под его знамена и представленный в основном людьми скромного происхождения, раздражало то, что офицерские посты передаются примыкавшим к движению аристократам, которым, в свою очередь, отнюдь не улыбалась перспектива освобождения крестьянства, столь воодушевлявшая крепостных на бой «за отечество и свободу». Ракоци балансировал между этими двумя группировками, пытаясь найти форму приемлемого компромисса и в то же время не отказаться от своих обещаний солдатам из крестьян. И, наконец, стремясь подчеркнуть, что свою задачу он видит в примирении противоположных интересов различных социальных слоев, Ракоци заявлял о «конфедеративной природе» будущего государства. Однако от зоркого внимания ревнивых магнатов не могло укрыться, что в политике самого Ракоци, опиравшегося в основном на среднее дворянство, преобладали абсолютистские тенденции. Тем не менее, несмотря на все внутренние противоречия, логики самой борьбы и стремления к независимости как объединяющей цели все же хватило на то, чтобы 13 июня 1707 г., в самый разгар войны, на государственном собрании в Оноде было принято решение о низложении Габсбургов.

К этому времени на политической арене и в области международных военных отношений произошли такие изменения, которые с очевидностью обнаружили всю бесперспективность попыток отделения страны от монархии Габсбургов силой оружия. Реальной целью могли быть только поиски политического компромисса. После крупного поражения французских и баварских войск в битве с войсками английского герцога Мальборо и Евгения Савойского при Гохштадте 13 августа 1704 г. венграм неоткуда было ждать внешней военной помощи. Сами же куруцкие войска, если не считать их энтузиазма и стойкости, по боеспособности значительно уступали вооруженным силам Габсбургов. Хотя Ракоци и предпринял героические усилия, чтобы приспособить венгерские войска, привычные к тактике стихийных боевых действий, к требованиям современных, четко организованных операций, он не мог не видеть, что, помимо слабой вооруженности его солдат, причиной того, что за восемь лет боевых действий он не смог выиграть ни одного важного сражения, была заметная недееспособность его офицерского корпуса. Редкие победы, одержанные венграми, как, например, блистательный поход Яноша Боттяна (по прозвищу Слепец), который осенью 1705 г. сумел быстро захватить все Задунавье, во многом способствовали поддержанию боевого духа. Однако, в целом, большой численный перевес куруцев над относительно малочисленными имперскими войсками давал эффект только при внезапных атаках. На открытом поле боя несколько тысяч лабанцев (так прозвали лоялистов, по-видимому, из-за их растрепанных — loboncos — немецких париков) побеждали венгерские войска, превосходившие их в два, три, а то и более раз по численности. Но даже при этом вплоть до 1708 г. большая часть Венгрии находилась под контролем Ракоци: он прочно владел Верхней Венгрией и Среднедунайской равниной, тогда как Задунавье и Трансильвания постоянно переходили из рук в руки. К 1708 г. под влиянием неприятных известий с западного фронта о поражениях войск коалиции в битвах с Габсбургами армия куруцев стала понемногу уменьшаться, а унизительный разгром 3 августа 1708 г. в битве под Тренченом развеял сомнения относительно вероятного исхода войны за независимость.

Тот факт, что развязка наступила лишь почти три года спустя, во многом обусловливался состоянием дел на западном фронте, занимавшем внимание императора Иосифа I, сменившего в 1705 г. на престоле своего отца и несколько иначе смотревшего на венгерскую проблему. Трепетно относившийся к своим новым приобретениям в Италии, Иосиф был согласен на временное сохранение нынешнего баланса сил в Венгрии. Поэтому в 1708 г. на не слишком представительном государственном собрании в Пожони было объявлено, что император идет на уступки. Сложившаяся ситуация позволила Ракоци укрепить международные позиции своего движения. После низложения Габсбургов венгерская корона была предложена баварскому курфюрсту Максимилиану Эммануэлю, тогда как самому Ракоци представился некоторый шанс стать королем Польши. Первый из этих замыслов оказался неудачным, тогда как второй нуждался в тщательной подготовке и зависел от поддержки Петра I, императора России. Ракоци отчетливо понимал, насколько жизненно необходимо ему теперь выиграть время и устоять, пока вопрос об урегулировании положения в Венгрии не станет неотъемлемой частью всеевропейского мирного договора. Его посланники присутствовали на переговорах, которые начались в Гертруиденберге в 1710 г. Они выразили согласие на возвращение Габсбургов, но настаивали на принятии особого закона о наследовании, на свободе совести, на сохранении национальной венгерской армии и на международных гарантиях. Когда соотношение сил с военной точки зрения стало для куруцев безнадежным, Ракоци, чтобы выиграть время, наделил генерала Шандора Карольи полномочиями на ведение переговоров с командующим габсбургскими войсками Яношем Палфи, баном Хорватии. На личной встрече с Палфи Ракоци подчеркнул, что речь может идти лишь о таких договоренностях, которые устанавливают отношения между Габсбургами и Венгрией в рамках конфедеративного государства, и что никакие разговоры о безоговорочной капитуляции, прощении и помиловании, сколь бы великодушным ни был правитель, для него не приемлемы. Сразу после этого он уехал в Польшу на переговоры с Петром Великим. К тому времени, когда эта встреча состоялась, Карольи, получивший полномочия также от большинства депутатов конфедеративного всевенгерского государственного собрания 30 апреля 1711 г., подписал Сатмарский мир, и на следующий день армия куруцев объявила о своей капитуляции.

Условия мира представлялись разочарованным магнатам-лоялистам столь мягкими, что позднее они горько жаловались относительно надменных куруцких лидеров, «словно это они одержали победу над императором». Действительно, амнистия предполагала, что все не только избегут наказания, но и получат назад свои имения, как только признают власть императора (включая даже Ракоци и Берченьи, если они вернутся). Обещаны были также сохранение прав и свобод страны, сотрудничество в управлении с государственным собранием Венгрии в соответствии с ее собственными законами и обычаями, гарантии свободы вероисповедания и упразднение организаций типа «Комиссии по новым приобретениям». Таким образом, Сатмарский мир возвращал страну к ситуации до 1670 г. при несколько более укрепленной позиции короны: к разделению власти между венгерским дворянским собранием и Габсбургами, оказавшимися в выигрышной ситуации в результате проведенной ими освободительной войны против турок. Для куруцев, преследовавших цель восстановить сословно-корпоративные привилегии и осознавших иллюзорность независимости Венгрии, это тоже была своего рода победа. Они понимали, что их ожидало лишь сокрушительное поражение. С этой точки зрения, Карольи, которого часто квалифицировали как «предателя», был просто реалистичным политиком.

Вместе с тем мирный договор, не имея международных гарантий, стал зависеть от того, захочет ли Карл III, сменивший на троне Иосифа I, умершего за две недели до подписания мира, выполнять его условия. Однако новый монарх подчеркнул, что «спокойствие в Венгрии жизненно важно для Австрии», что к венграм поэтому «надо относиться с большей симпатией» и что лично он «доверяет им и уважает их не менее других народов». К этому следует добавить, что условия договора вовсе не отвечали надеждам и чаяниям очень многих участников движения куруцев, включая первых мятежников, принадлежавших преимущественно к народному его крылу, а также самого Ракоци и ближайших его соратников. Отнюдь не только по причине своего упрямства и донкихотства Ракоци никогда не вернулся в Венгрию и, постоянно изыскивая возможность возродить борьбу, из Польши переехал во Францию, а затем в Турцию, где и умер в 1735 г., так и не сумев смириться с поражением при всей очевидной иллюзорности его шанса на победу. Его влекла и воодушевляла отнюдь не только химера полной свободы, его захватывал сам процесс борьбы за независимость, ее этапы, потому что только так можно было раскрыть потенциал страны, ускорить в ней общественно-экономический прогресс и приблизить ее к западноевропейским стандартам. Краткий период общеклассовой солидарности в самом начале войны оказался решающим для его жизненного опыта и всего мировоззрения. Он пришел к убеждению, что Венгрия, отказавшись от привилегий в области налогообложения, освободив крестьян, создав профессиональную администрацию и национальную армию, куда успешнее сможет конкурировать на международной арене, чем страна, закосневшая в сословной иерархии и вечном рабстве.

Насколько взгляды Ракоци были реальными при сложившихся обстоятельствах — это предмет вечного спора для историков. Однако действительно он доказал то, что даже в самые тяжелые времена Венгрия всегда обнаруживала тенденцию противостояния неизбежности, преодоления границ возможного, обусловленных ее социально-экономической отсталостью, заторможенностью процессов восстановления сил и частичной политической зависимостью, — даже если эта тенденция реализовывалась в доблестной, но горькой судьбе неудачников. Но поскольку такая ситуация многое объясняет в современной истории Венгрии, война за независимость под руководством Ракоци, а также ее результаты достойны пристального внимания как открывшие одну из основных тем венгерской истории: тему сложного, случайно складывающегося соотношения между конституционной независимостью, национальными интересами, связанными с самосохранением, и политическим, социально-экономическим и культурным прогрессом.

V. Просвещение, реформы и революция (1711–1849)

XVIII век в европейской истории примечателен тем, что вернул старому континенту его былое величие. После двух столетий опустошительных религиозных, гражданских и международных войн, после родовых мук нового социально-экономического порядка и преувеличенных сомнений относительно этических основ европейской цивилизации старушка Европа, казалось, поднялась на такую ступень развития, с вершины которой могла с гордостью сопоставить свои достижения с любыми альтернативами, как в прошлом, так и в настоящем. Сложная континентальная система разделения труда и веретена коммерции, все прочнее связывавшей своими нитями европейские государства, довели удовлетворение потребностей людей пусть не до идеального, но все же беспрецедентно высокого, нигде и никогда прежде не виданного уровня, одновременно развивая утонченность их вкуса и тягу к изысканным материальным, социальным и интеллектуальным наслаждениям. Осознание значения веротерпимости сделало возможным мирное, без всяких репрессий сосуществование множества различных религиозных учений; понимание необходимости гармонизации общественных интересов в государстве способствовало тому, что могущественные бюрократические системы, сформировавшиеся за несколько предшествовавших веков, стали мириться с властью закона, сохраняя при этом способность управлять государством; осмысление политики как системы уравновешивания сил хотя и не искоренило окончательно международные войны и конфликты, но уменьшило опасность увлечения идеей мирового государства — «всемирной монархии», обычно ассоциировавшейся с такими деятелями, как император Карл V или Людовик XIV. Новые политические воззрения имели также следствием выработку системы контроля над возможностью создания огромных армий, появившейся лишь в последнее время и обладавшей страшным разрушительным потенциалом. Это привело к формированию мирового общественного мнения и системы международного права, необходимых для того, чтобы трансформировать хаос и анархию, сопровождавшие борьбу соперничающих держав, во «всеевропейскую республику».

По крайней мере, так людям казалось. Конечно, просвещенные умы, упорно пытавшиеся разобраться в современной им цивилизации и в основном разделявшие эти общие для эпохи Просвещения идеи, никогда не делали вид, будто идеи эти уже были осуществлены, но разделяли убеждение, что они выявляют генеральное направление развития континента, так сказать, самую суть европейской истории. Просвещение не было эпохой поисков абстрактных метафизических истин. Напротив, оно стремилось постигать новые идеи и категории во всевозможной их полноте, сложности и противоречивости. Кроме того, деятели Просвещения предприняли попытку собрать и систематизировать всю имевшуюся массу знаний о человеке, о его природе и социальной среде с целью дальнейшего улучшения этой самой среды. Вот почему французская «Энциклопедия» стала наиболее грандиозным и самым совершенным par excellence достижением эпохи. Цели, которые преследовали энциклопедисты, и их взгляды, по сути, были своего рода квинтэссенцией всех противоборствовавших течений внутри Просвещения, объединявшихся исключительно верой в прогресс. Эта всепобеждающая уверенность в способности человека к развитию и вера в то, что он сам сможет управлять этим развитием, были унаследованы от Просвещения Иммануилом Кантом, который считал, что человек может стать независимым существом, если только сумеет освободиться от самовнушенной нравственной и интеллектуальной потребности в авторитетах, наставниках и поводырях. Вера в прогресс пережила даже ужасы Великой французской революции, сохраняя свое значение в течение почти всего XIX в.

Изгнание турок предоставило Венгрии шанс принять участие в этом всеевропейском динамичном процессе обретения уверенности в собственных силах, хотя конкретные условия ее существования весьма затрудняли возможность этим шансом воспользоваться. Затяжной экономический упадок в сочетании с бесконечными опустошительными войнами на ее территории вызвали такую разруху, что все путешественники из Западной Европы, посетившие Венгрию в начале XVIII в., описывали ее в своих заметках и отчетах как страну кричащих противоречий. Земли, отличавшиеся сказочно плодородными почвами, превратились в бескрайние заболоченные луга и пустоши (в 1720 г. было обработано менее 2,4 % всех пахотных площадей). Население страны стало крайне малочисленным и нищенски бедным. Например, к моменту освобождения Буды из примерно 200 населенных пунктов комитата Хевеш уцелели только два; на площади около 5 тыс. кв. км. к югу от города Вац в комитате Пешт тоже осталось всего два населенных пункта из 64 некогда цветущих поселков, сел и деревень. Если в Западной Европе за два столетия (XVI–XVII) население стран в среднем увеличилось на 60 %, то венгерское население, составлявшее в 1686 г. 3,5 млн. человек и едва ли превышавшее уровень 1500 г., теперь, после войны за независимость, чумы и освободительной войны под руководством Ракоци в конце XVII — начале XVIII в., должно было сократиться еще на нескольких сотен тысяч человек.

Как это по обыкновению бывает после демографических катастроф, восстановление численности населения затем пошло впечатляющими темпами: к середине XIX в. оно выросло в четыре раза по сравнению с его началом. Помимо естественного прироста, увеличение шло также за счет нескольких волн как организованной, так и стихийной иммиграции. Это усилило уже проявившуюся к этому времени тенденцию: от примерно 50 % в 1700 г. к середине XIX в. собственно венгры составляли не более 40 % общей численности населения. Поскольку слаборазвитая экономическая система нуждалась в большом количестве рабочих рук и поскольку вклад сербов, румын и немцев (не считая внутренних мигрантов — словаков, хорватов и русинов,[16] также оставивших глубокий след) в культуру и этногенез регионов, где они расселялись, был особенно ценным, значение переселения народов на венгерскую территорию в этот период трудно переоценить. Но, с другой стороны, главным образом по той причине, что османское иго надолго задержало не только социально-политическое развитие Венгрии, но и становление современного мировоззрения среди ее жителей, указанные изменения в этническом составе населения привели к зарождению межнациональной напряженности. Жизнь доказала неразрешимость межэтнических противоречий и антипатий, что и привело по окончании Первой мировой войны к распаду некогда единого и цельного Венгерского королевства.

Я уже отмечал одно крайне неприятное обстоятельство: политическая ситуация, которая сложилась в стране за несколько десятилетий до начала антитурецкой освободительной войны, привела к расколу как всего венгерского общества, так и его элиты. Причем значительная часть венгров оказалась воюющей не на «той» стороне. Но даже воевавшие против турок за освобождение страны представляли собой массу разрозненных индивидов. Они не создали единого военно-политического движения, о котором некогда мечтал Зриньи. Это обстоятельство использовалось пропагандой Габсбургов в качестве доказательства ненадежности венгров как нации и оправдания собственного желания подчинить их страну силой оружия. Это была серьезная угроза, поскольку Габсбурги стали могущественными, как никогда прежде. На западной их границе Франция, вечно противостоявшая императорам «Священной Римской империи» и доставлявшая им сильную головную боль своей готовностью помогать Польше, поддерживать турок или же венгерскую оппозицию, стала утрачивать свою гегемонию, тогда как успехи на юго-восточном фронте превратили Вену из осажденного приграничного города в подлинную столицу новой, «дунайской» империи Габсбургов.

Для Венгрии все это создало в высшей степени неблагоприятную ситуацию, которую смогла немного улучшить только война за независимость под руководством Ракоци. Полное отделение страны, обретение ею самостоятельности в качестве необходимого условия для социально-экономического прогресса не было и не могло быть осуществлено движением Ракоци, поскольку его внутренние и внешние ресурсы были очень ограниченными. Значительно более реальной представлялась борьба за социальные преобразования в составе Габсбургской империи, чтобы Венгрия, войдя в нее, сохранила бы свою целостность, равно как и толику автономности. Именно это и было достигнуто компромиссом 1711 г., который был бы совершенно невозможен, не приложи участники войны за независимость воистину титанических усилий и не пойди они на смертельный риск. Несмотря на все недостатки этого договора и на обоснованность претензий к нему со стороны Ракоци, он, выработанный Карольи и Палфи, без сомнения, принес в Венгрию гражданский мир и создал более благоприятные, чем прежде, условия для восстановления страны. Разумеется, договор способствовал усилению позиций дворянства и поэтому едва ли может рассматриваться как однозначно прогрессивный в смысле его исторического значения и роли в процессе социально-экономической модернизации венгерского общества. Однако, как показал польский вариант, отражая общую специфику восточноевропейской ситуации, как раз усиление сословно-корпоративных структур и институтов, тесное переплетение «национальных» интересов с частными, классовыми интересами дворянства делают государственность даже при самой полной ее политической независимости весьма слабым гарантом социально-экономического прогресса всей страны. Подчас она не может гарантировать даже собственной безопасности, не имея сил сопротивляться внешним захватчикам. В случае с Венгрией многое зависело от способности и желания ее дворянства реагировать на импульсы, исходившие от быстро менявшегося мира, причем источники многих этих импульсов находились совсем близко — в Вене. Иными словами, будущее страны во многом зависело от того, насколько полно ее элита сумеет проникнуться духом Просвещения, захочет ли она менять неторопливый барский образ жизни на беспокойное, напряженное существование предприимчивого и рачительного хозяина, озабоченного беспрестанным совершенствованием методов управления и культивации земли, кругозор которого расширился настолько, что смог включить в себя такие понятия, как «общественная польза» и «социальная ответственность». С одной стороны, можно считать, что венгерское дворянство со своей исторической миссией не справилось и являлось главным виновником сохранения в стране отживших свое время институтов и отношений, которые сильно мешали ей приспосабливаться к современной ситуации. Но с другой — оно свою миссию выполнило, поскольку его достижения, в целом, перевешивавшие недостатки, во многом подготовили события самого противоречивого, но и самого яркого периода в истории Венгрии — «эпохи реформ» и ее кульминацию — революцию и войну за независимость 1848–49 гг.

Монархия и сословия: пределы компромисса

Административная система, установленная в Венгрии по условиям Сатмарского мира, по-прежнему, в целом, может быть определена как абсолютная монархия. Но это был режим куда более мягкий, более рациональный, нежели тот вариант абсолютизма, который оказался навязанным Фердинандом II Богемии после 1620 г. и который безуспешно пытался насадить в самой Венгрии Леопольд I после 1670 г. Однако Габсбургам оказалось трудно подавить самостоятельность венгерского дворянства, пока рядом находились турецкие войска и пока существовала независимая Трансильвания. Кроме того, австрийские самодержцы все же усвоили уроки, преподанные им движениями Бочкаи, Тёкели и Ракоци. Наконец, немаловажным оказался тот факт, что новый монарх был вынужден решать венгерский вопрос, находясь в совершенно необычной для него ситуации. Карл III (он же император «Священной Римской империи» Карл VI) готовился вступить на трон отвоеванных им испанских владений Габсбургов, поэтому мог взглянуть на венгерские проблемы как бы со стороны, безучастно и беспристрастно. Перспектива присоединения Испании к восточным владениям Габсбургов под властью единого государя настолько испугала их бывших союзников по войне за Испанское наследство, что они немедленно стали готовиться к сепаратному миру. Тем не менее, победоносная война Австрии с Людовиком XIV продолжалась вплоть до подписания Раштаттского мирного договора в марте 1714 г. Поэтому в 1712 г. Карл III хотел мира в своем венгерском тылу. В самом начале 1712 г., вскоре после своего прибытия из Испании (в Вену он возвращался через Франкфурт, где был избран и коронован императором), Карл III созвал заседание австрийского парламента. 30 марта он утвердил Сатмарский мирный договор и в своей хартии, изданной перед вступлением 21 мая 1712 г. на венгерский престол дал обещание сохранять территориальную целостность Венгрии и управлять ею в соответствии с ее обычаями и законами.

В принципе это положение стало основополагающим для всего свода законов, принятых государственным собранием в 1714–15 гг. (заседание которого несколько раз приостанавливалось из-за повторения эпидемических вспышек чумы). В этом своде законов все статьи Сатмарского мира получили юридическую формулировку. Иными словами, в отличие от самой Австрии или Богемии, где короне удалось вывести свое правительство из-под контроля феодальных сословий и, в определенной мере, ограничить их привилегии — особенно по части освобождения от налогов, — в Венгрии было сохранено политическое равновесие сил между короной и сословно-корпоративными институтами, т. е. венгерскому дворянству и духовенству, прежде всего, конечно, магнатам, удалось сохранить большую часть своего политического влияния и почти все социальные привилегии. Автономный статус Венгрии был закреплен законодательно и отныне все будущие монархи перед вступлением на венгерский престол были обязаны давать клятву в готовности соблюдать законы страны и регулярно созывать ее государственное собрание. Одновременно были аннулированы все законы, принятые в период правления Ракоци, и все участники войны за независимость, не почтившие своим присутствием заседание собрания, были обвинены в государственной измене. Также была разработана методика определения прав владения собственностью, возвращенной от турок. Чтобы покончить с правовой анархией, была предпринята попытка — при вялом сопротивлении части венгерского дворянства — реорганизовать всю судебную систему. Была создана регулярная армия, подчиненная королевскому Военному совету, хотя вопросы ее финансирования и набора военнослужащих оставались в компетенции государственного собрания. Все финансовые учреждения Венгрии были переподчинены Венгерской придворной канцелярии, созданной в Пожони. Венгерская придворная канцелярия обрела полную независимость от какой бы то ни было иной инстанции, хотя ее кадры набирались из ближайшего окружения монарха, а сама она находилась в Вене, выезжая в Пожонь только на период созыва государственного собрания.

К этому же времени относилась и многообещающая попытка провести реформу: специальная депутатская комиссия из представителей сословий должна была подготовить план по созданию «политической, экономической и военной систем» в стране. Отдельные предложения комиссии были разработаны графом Карольи, использовавшим свой богатый административный опыт, накопленный во время работы в аппарате Ракоци; помимо защиты интересов дворянства, эти проекты предлагали систематизированный подход к демографической проблеме, выдвигали требования по ограничению корпоративной власти гильдий и цехов, стимулировали мануфактурное производство, инициировали разработку правил речного судоходства в связи с возросшим объемом перевозок и особенно торгового грузооборота, подготавливали планы строительства каналов и пр. Однако комиссия прервала свою работу до созыва следующего государственного собрания в 1722 г., и многие из ее проектов так и остались на бумаге, в основном по причине отсутствия договоренности относительно источников их финансирования и специального общественного фонда. Все эти задачи, в конечном счете, были возложены на новое учреждение, созданием которого в 1723 г. и была завершена реорганизация административной системы Венгрии. Этим учреждением стал Государственный совет, или губерниум. Ему были приданы верховные полномочия по всем вопросам государственной жизни, за исключением законодательства, финансов и военного строительства. В состав губерниума сначала вошли 22, а чуть позднее — 25 членов из аристократов, священников и дворян (при подавляющем большинстве представителей первой категории). Председателем его автоматически становился действующий палатин, а если должность палатина оставалась вакантной (как, например, в 1765– 90 гг.), то главу губерниума назначал непосредственно король. И хотя губерниум заседал в Пожони, а с 1784 г., по настоянию государственного собрания, в Буде, подчинялся он исключительно монарху.

Что же касается восстановления единства всех земель, некогда принадлежавших короне Иштвана I Святого, на чем настаив